Книга Дневник Берии, страница 28 – Алан Эмлин Уильямс

Это было напечатанное на немецком письмо от «Мансхольдт Пропертис, Мюнхен». Я прочитал:

«Уважаемый герр Дробнов!

Вчера, пока Вы были на работе, я осмотрел квартиру С, Элизабетштрассе, 25, арендатором которой Вы являетесь. Я обнаружил, что помещения находятся в отвратительном состоянии. Кроме того, количество хранящейся в квартире бумаги представляет серьезную пожарную опасность.

Если эти обстоятельства не будут устранены, Вы будете вынуждены подыскать другое жилье без дополнительного уведомления.

Искренне Ваш,

Адольф Штольц (домоправитель)».

Когда я прочел первый листок, Борис протянул мне второй, с написанным им по-немецки ответом:

«Герр Штольц!

Когда ты решишь обратиться ко мне цивилизованно, я соглашусь ответить аналогично.

Борис Дробнов».

— Я бы уступил его требованию, – сонно проговорил я. – Перевозить вещи – ужасно муторно.

— Мои вещи! – взревел Борис. – То, что этот ублюдочный немец называет «бумаги», – это моя система хранения, моя библиотека, весь мой чертов источник дохода!

На собственном горьком опыте я убедился, что спорить с Борисом – занятие бесполезное. К тому же я герру Штольцу сочувствовал. Квартира Бориса была, пожалуй, уникальна – воссоздавая в миниатюре космический хаос России. Мебели было мало, поскольку в собственность он не верил; зато каждый сантиметр пространства стен, шкафы и большую часть пола, включая ванную и кухню, заполняли книги, журналы и истлевающие газеты. Половину моей каморки занимали старые номера «Правды» за последние десять лет, а с каждой полки, словно странная желтеющая растительность, свисали тысячи газетных вырезок. Кроме радиоприемника и «Оливетти», единственными ценными вещами в квартире были икона и старинная, величиной с кассовый аппарат и смахивающая на птичий скелет русская пишущая машинка казненного советского вождя Льва Каменева, подаренная им отцу Бориса, а еще мраморный, в пятнах чая шахматный стол.

Борис все еще стоял у кровати, сердито глядя на меня. Он был невысок, с широким мясистым лицом и густой, несмотря на залысины, совершенно не поддающейся расчесыванию шевелюрой. Его больше навыкате глаза под тяжелыми, словно помятые фрукты, веками в моменты возбуждения теряли закатывающиеся внутрь зрачки, пугая одними белками, напоминающими пару яиц ржанки.

Несмотря на полноту, он был невероятно силен – плечи шахтера и бедра борца. Он носил костюмы массового производства из искусственного волокна, постоянно мятые под мышками и в паху, но пузырящиеся под коленями и на массивных ягодицах. Он легко потел и, хотя тщательно следил за собой, никогда не выглядел свежевыбритым или совершенно чистым.

Помимо изучения советской политики, в которой он был признанным экспертом, его тремя главными страстями были еда, выпивка и азартные игры. В первом хобби он был одновременно обжорой и знатоком – неплохим поваром и опытным гурманом, держал у кровати гид «Мишлен», никогда без него не путешествовал и часто подолгу его изучал, планируя гастрономические приключения. Он также регулярно посещал винные аукционы, где покупал кларет, который «складировал» под кроватью, храня как золотые слитки.

Его третье увлечение, азартные игры, не приносило радости. После того как он сбежал в Западный Берлин незадолго до возведения в 1961 году Стены, приехав в Восточную Германию в составе советской студенческой делегации, он отправился в Западную Германию, где, по его словам, зарабатывал значительные суммы, читая лекции, публикуя статьи и консультируя ЦРУ. Однако за последние три года работы на «Радио Свободная Европа» в Мюнхене все сбережения он спустил в крупных казино Западной Европы. К счастью, из ближайшего к Мюнхену казино в Гармише его выгнали за то, что он заблевал рулетку – инцидент, по его словам, спровоцированный не невоздержанностью в еде или алкоголе, а «тошнотой от непристойного вероломства судьбы».