Книга Дневник Берии, страница 109 – Алан Эмлин Уильямс

Саше было чуть за сорок, хотя выглядел он моложе, был высок и привлекателен: очень смуглый для русского, с низкими бровями, черными и блестящими, как конский волос. В Париже его окрестили «ковбоем» – образ, который он с удовольствием культивировал. Сегодня на нем был серовато-коричневый пиджак и расстегнутая у горла рубашка в цветочек, узел галстука свободно сдвинут, а также ему не помешало бы побриться.

В Москве стояла сильная жара, шофер закрыл все окна и включил кондиционер. До Лубянки было пять минут езды, и через мгновение Саша взял с полки под задним окном электробритву на батарейках и принялся тереть ею свою смуглую челюсть.

Он знал, что его связь с Комитетом была зыбкой. Многие высокопоставленные чиновники и аппаратчики его ненавидели и не доверяли ему, но более проницательные партийные руководители понимали его ценность. Помимо своих специальных знаний и опыта, Саша был душой компании. Важные западные гости, подавленные мрачностью и жесткостью режима, находили в нем радость и ободрение; он подтверждал их самые радужные иллюзии относительно русских: он пил, распутничал и отпускал непочтительные шутки в адрес властей. Но прежде всего он был верным членом партии. Закоснелая бюрократия системы, полицейский произвол, цензура, репрессии, подавление искусства – все это он считал преходящим. Саша Димитров был амбициозным романтиком, а также бессовестным бонвиваном, жившим на баснословную зарплату в четырехкомнатной квартире с видом на Москву-реку и даче на берегу Черного моря. Хозяева оценивали его правильно: опасность того, что он сбежит, была невелика; ему было что терять.

«Мерседес» подъехал к шестиэтажному зданию на площади Дзержинского. У дверей Саша показал свой пропуск, поправил галстук, однако верхнюю пуговицу так и не застегнул и поднялся на лифте на четвертый этаж.

Через пять дней после пресс-конференции Мискина мы с Татаной обедали с Фрэнком Смоллеттом в «Виг энд пен-клуб» в верхней части Флит-стрит.

Мы прилетели из Парижа накануне и остановились в отеле в Южном Кенсингтоне, где зарегистрировались как мистер и миссис Ферстер. Борис задержался в Париже ради un séjour gastronomique^[43], как он выразился, переведя со своего номерного швейцарского счета на имя Дж. Грегори на мой лондонский банковский счет достаточно денег для погашения моего давнего долга, и в моем распоряжении осталось еще несколько сотен фунтов. (Я надеялся, что более справедливо нашими финансами он распорядится, когда в день публикации будет произведена полная оплата.)

За два дня до этого я позвонил из Парижа Фрэнку Смоллетту и сказал, что у меня есть важная персона, с которой я хотел бы его познакомить, но подчеркнул, что встреча будет деликатная, и попросил его не напиваться.

Татана сыграла свою роль безупречно. Оделась в скромное черное платье и не накрасилась, держалась отстраненно и нервно. В баре заказала херес, а Смоллетт – большой виски.

— Воды? – спросил бармен.

— Воды? Воду я пить не буду! – воскликнул Смоллетт. – В ней трахались рыбы.

Бармен, явно уже слышавший эту шутку, даже не улыбнулся, зато Татана в этот момент, как мне показалось, вот-вот лишится всей своей напускной серьезности и лопнет от смеха. Она сдержалась и даже изобразила легкое смущение, пока я робко представил ее Смоллетту как подругу, с которой познакомился на встрече выпускников в Королевском колледже, постепенно, как бы невзначай, вводя в курс дела, стараясь не дать Смоллетту понять, что его подводят к определенной истории. Я просто оказывал услугу старому коллеге, как и обещал ему в Будапеште.