Книга Кормилица-попаданка. Наследник королевского дракона, страница 24 – Диана Фурсова

— Кто вы?

Вот и всё.

Не “что вы нашли”, не “как вы догадались”, не “зачем вы вмешались”. Сразу в сердце тайны, которую она сама боялась трогать даже мысленно.

За открытой дверью Мивель тихо что-то сказал Эмме. В коридоре послышался осторожный ответ няры. Жизнь продолжалась, и это было почти обидно: внутри Яссены всё замерло, а снаружи кто-то поправлял детский воротник.

Она могла сказать: “Яссена Лиргард, младшая кормилица наследника”. Так было написано на табличке. Но король спрашивал не это.

— Сегодня утром я очнулась в комнате и поняла, что меня собираются выгнать, — сказала она медленно. — Всё остальное я собираю по кускам.

Рейвард не изменился в лице.

— Удобный ответ.

— Не очень. Мне он самой не нравится.

— Вы хотите убедить меня, что после падения забыли дворец, но сохранили умение спорить с королём?

— Я хочу убедить вас, что не знаю достаточно, чтобы безопасно лгать. Поэтому говорю осторожно.

Он сделал шаг ближе. Не угрожающий, но всё равно тяжёлый. Воздух рядом с ним был сухим и тёплым, как у каменной стены, за которой горит большой огонь.

— До сегодняшнего утра Яссена Лиргард была тихой. Испуганной. Послушной настолько, что даже Тивира считала её удобной, пока наследник не привязался к ней сильнее, чем позволял порядок башни. Сегодня она встаёт после падения, перечит приказам, находит скрытые предметы, отвечает регенту и говорит моему сыну так, будто знает его лучше людей, служивших здесь годами.

Каждое слово было точным. Слишком точным.

Яссена почувствовала, как прежняя жизнь — пансион, старые ключи, мокрые ступени, утренние хлопоты — отступает куда-то далеко, а перед ней остаётся только человек с янтарными глазами, который не верит случайностям. И правильно делает.

— Я не знаю, какой была прежняя Яссена в ваших глазах, — сказала она. — Возможно, тихой. Возможно, запуганной. Но если она оставила в своём мешке игрушку Мивеля, значит, не была равнодушной.

— Это не ответ.

— Другого полного у меня нет.

Рейвард смотрел на неё, и Яссена вдруг поняла, почему глава называлась бы именно так, если бы кто-то записывал этот день в книгу. Король не верил слезам. Даже если бы она сейчас расплакалась, упала на колени, рассказала самую жалкую историю из всех возможных, он не смягчился бы. В его мире слёзы, вероятно, давно стали частью придворного языка: ими просили милости, прикрывали ошибки, продавали раскаяние, выбивали решения. Он видел их слишком много и потому перестал различать, где в них правда.

Значит, плакать нельзя.

Да она и не собиралась.

— Вы ждёте, что я начну просить пощады? — спросила она.

— Обычно в вашем положении так и делают.

— А вы обычно верите?

— Нет.

— Тогда не будем тратить пять минут.

Его взгляд стал ещё пристальнее.

За дверью Мивель шевельнулся. Яссена не обернулась, хотя очень хотела. Если она сейчас покажет страх, мальчик увидит. И решит, что даже Се-на не выдержала королевского голоса.

Рейвард подошёл к столу, развернул салфетку со стеклянным глазом. Треснувшая вещица лежала на белой ткани, будто грязная капля, которая не могла растечься.

— Где вы научились работать с очажной нитью?

— Я не знаю, что такое очажная нить.

— Но использовали её.

— Я использовала белую нитку, потому что Мивель боялся смотреть прямо, а тень реагировала на его чешуйку и огонь. Нить дала ему что-то держать. Иногда ребёнку нужно не чудо, а конец верёвочки в руке.