Книга Кормилица-попаданка. Наследник королевского дракона, страница 131 – Диана Фурсова

Рейвард не улыбнулся широко. Это было бы слишком не похоже на него. Но в янтарных глазах стало тепло, и Яссена вдруг поняла: когда драконы не прячут огонь, он не обязательно обжигает.

Мивель поднялся на цыпочки и сам положил ей на голову корону из листьев. Она съехала набок. Эмма всхлипнула. Гарн всё-таки улыбнулся. Велт записал что-то и тут же закрыл книгу, будто решил, что это уже не для протокола.

— Теперь ты хозяйка? — спросил Мивель.

Яссена поправила корону, чувствуя себя нелепо и счастливо.

— Если хозяйка, то первое распоряжение: всем спать.

— И папе?

— Особенно папе.

Рейвард поднял бровь.

— Вы начинаете власть с приказа королю?

— Нет. С порядка в доме.

Мивель довольно кивнул.

— Хорошая хозяйка.

Они устроились у очага.

Не так, как полагается королевской семье на портретах. Совсем не так. Мивель лёг между отцом и Яссеной, потому что сам так решил и потому что сегодня ему уже никто не сказал “не положено”. Искра лежала у него под рукой. Росток стоял на низком столике, теперь уже с золотыми листьями. Книга Маэлины была раскрыта на первой странице — там, где птица с одним крылом сидела в драконьем гнезде. Рейвард сидел, опираясь спиной о низкую скамью, и держал сына за руку. Яссена поправила покрывало у Мивеля на плече, потом у Рейварда, потому что он, конечно, укрылся неправильно.

— Я сам мог, — тихо сказал он.

— Вижу, — ответила она так же тихо. — Поэтому поправила.

Мивель сонно хихикнул.

— Папа тоже странный.

— Очень, — согласилась Яссена.

Рейвард посмотрел на неё поверх головы сына.

— Но хороший?

Вопрос был сказан почти неслышно.

Не для совета. Не для дворца.

Для неё.

Яссена вспомнила первое утро, когда Мивель спросил то же самое о ней. Вспомнила холодный пол, плащ для изгнания, закрытую дверь, маленькую деревянную птицу в дорожном мешке. Вспомнила путь от “вы понимаете, с кем говорите?” до этого тихого “но хороший?” у детского очага.

— Постараетесь, — сказала она.

Рейвард посмотрел на сына.

— Постараюсь.

Мивель уже засыпал. Не сразу, не тревожно, не у самого края, готовый вскочить. Он засыпал между двумя взрослыми, которые никуда не уходили. Его рука лежала в руке отца, а край покрывала Яссена держала пальцами, чтобы оно не сползало. Огонь в очаге горел ровно, золотое гнездо над ним стало меньше, уютнее, почти как светильник для сказки.

Перед самым сном Мивель прошептал:

— Се-на?

— Я здесь.

— Папа?

— Я здесь, Мив.

— Дом?

Очаг мягко вспыхнул.

Стены детской башни ответили тёплым золотым светом.

— Тоже здесь, — сказала Яссена.

Мивель улыбнулся и уснул.

За окном поднималось утро. Над детской башней, там, где раньше камень казался серым и холодным, медленно разгорался золотой драконий свет. Он не бил в небо грозным столбом, не пугал двор и не требовал поклонов. Он поднимался мягко, широко, как дыхание дома, который наконец признал своего ребёнка.

Внизу дворец просыпался.

Слуги открывали окна. На кухнях ставили тесто. В коридорах снимали лишние замки. У старой стены кто-то уже, наверное, спорил, как правильно записать новый порядок, и Велт когда-нибудь непременно исправит им кривые формулировки. Совет будет ещё долго шуметь, приводить в порядок описи, отменять распоряжения Каореля, решать судьбу тех, кто исполнял чужие приказы и называл их долгом.

Но в детской башне было тихо.

Яссена сидела у очага с короной из золотых листьев на коленях и смотрела, как спит Мивель. Рядом Рейвард, наконец позволивший себе закрыть глаза, всё ещё держал сына за руку. Его плечо почти касалось её плеча. Почти. Между ними оставалось немного пространства — достаточно для уважения, для выбора, для будущего, которое не надо было торопить.

И этого было правильно.

Дом не стал счастливым в один миг. Счастье вообще редко приходит приказом. Его собирают по мелочам: полено к полену, ленту к ленте, имя к имени, завтрак к завтраку, обещание к обещанию. Яссена умела собирать дом из малого. Теперь у неё был новый дом — странный, королевский, драконий, упрямый, всё ещё полный старых углов.

Но тёплый.

Наконец-то тёплый.

А над башней золотой свет поднялся выше и расправился, как крыло.

Не крыло страха.

Не крыло власти.

Крыло гнезда, где наследника приняли родом, троном и сердцем семьи.