Книга Личный паноптикум, страница 84 – Евгения Якушина

Сдаваться Савелий Галактионович не хотел.

— Все я про доверие понимаю! – сорвавшимся на фальцет голосом обиженно выкрикнул он. – Я, Анатолий Витальевич, вам доверяю целиком и полностью! Но доверять Рудневу не обязан! И значит, как сыщику мне должно основывать свои суждения на фактах и их наиболее вероятной трактовке.

Лицо Терентьева сперва посуровело, потом губы его дрогнули в улыбке, которую он поспешил убрать. Сделавшись наконец абсолютно серьезным и невозмутимым, надворный советник сказал:

— Хорошо, молодой человек. Вот вам объективный факт, не имеющий отношения к моим симпатиям. Вы, наверное, обратили внимание, что Дмитрий Николаевич не приходит на место преступления, пока тела не вывезли? А каково ему было третьего дня в Ивановском переулке и вчера в морге, вы сами видели. Короче говоря, Руднев, сколько я его знаю – а тому уж не менее пятнадцати лет – до оторопи боится покойников. Это называется некрофобия. Своего рода нервная болезнь, которую нельзя вылечить. Дмитрий Николаевич физически бы к мертвецам и близко подойти не смог, не то что узоры из них выкладывать. Его бы самого кондрашка хватила.

— А может, он всю жизнь притворяется, – недоверчиво буркнул Савелий Галактионович.

Тут терпение у Анатолия Витальевича лопнуло.

— Савушкин! – прогрохотал он. – Вы идиот?! Что вам в моих словах непонятно? Руднев не убийца! Зарубите это себе на носу и не смейте меня более донимать своими подозрениями в его адрес! Ясно вам?!

— Так точно, ваше высокоблагородие! – вскочил и вытянулся во фрунт младший делопроизводитель.

Гнев Терентьева как-то сразу улетучился.

— Ах, Савушкин-Савушкин! Ну что мне с вами делать прикажете? Вот ведь светлая голова, да дураку досталась!.. Знаете, Савелий Галактионович, а вы меня своими рассуждениями на один очень правильный вопрос навели… Почему убийца выбрал именно эти картины? Картины, про которые не всякий-то и знает… Хороший это вопрос, Савушкин. И коли ваш дедуктивный зуд еще не унялся, можете попытаться найти на него ответ.

Рудневу не повезло с извозчиком. «Лихач» оказался на редкость болтливым малым и едва посадил к себе седока, принялся без устали молоть языком про жару, про то, что из-за засухи овес верно подорожает, про строптивую соседку и ее куда как более покладистую товарку, и про всякое прочее разное, что было Дмитрию Николаевичу абсолютно неинтересно, а лишь мешало сосредоточиться.

Наконец Руднев не выдержал, ткнул пустомелю в спину тростью, украшенной золоченой рукоятью в виде головы английской гончей, и приказал остановиться, не доехав до оговоренного адреса. Было это на Арбатской площади, от которой до особняка Миндовского, куда он, собственно, направлялся, пеший путь занимал не более десяти минут.

Он был уже у перекрестка со Скатертным переулком, когда увидел, как из ворот пифиевской резиденции выпорхнула хрупкая женская фигурка и, перейдя улицу, торопливо пошла вниз по Поварской. Дмитрий Николаевич узнал Калисто. Женщина не только спешила, но и, очевидно, волновалась. Она, как и в прошлый раз, беспрерывно поправляла выбивавшиеся из-под шляпки пряди и время от времени оглядывалась, словно чего-то опасалась.

— Déjà vu (фр. дежавю), – пробормотал Руднев и отступил вглубь переулка, чтобы не быть замеченным.