Книга Пантеон оборотней, страница 168 – Евгения Якушина

— Вы рассчитываете, что я помогу скрыть источник, так? – задал вопрос сыщик, переводя тяжёлый взгляд с Дмитрия Николаевича на Белецкого и обратно.

Руднев подобрался.

— Анатолий Витальевич, вы сами говорили, что ловить шпионов – не наше дело, – уклонился он от прямого ответа. – И потом, согласитесь, Шарлотта помогла уличить Уварова в измене и отдала документы, а не стала использовать их против России.

— Вы, Руднев, не можете быть уверенным в том, что она отдала вам всё! – сурово оборвал друга помощник начальника московской сыскной полиции. – И даже если это так, она совершила преступление против нашего отечества, против нашего государя, против тех, кто кровь свою на полях сражения проливает. Она военный преступник! – заметив, что и без того бледный Дмитрий Николаевич совсем помертвел, Терентьев смягчил тон. – Друг мой, я вам не отказываю в помощи, но прежде выслушайте меня, а после решать будем.

И Анатолий Витальевич рассказал о событиях, произошедших за время болезни Руднева. Касались они исключительно полковника Уварова, по другим же направлениям за все две недели новостей не появилось.

После своего звонка в ателье почтенного Соломона Хейфеца интендант на пару дней затих, словно мышь под веником, и некуда более не выходил из своего сладострастного убежища. На третий день в дверь заведения мадам Треф постучался мальчишка-посыльный с запиской, которую перед тем за двугривенный охотно продемонстрировал дяденьке-шпику. Адресат в записке не значился, равно как и отправитель, а содержание было самое что ни на есть невинное: соблаговолите, дескать, милостивый государь явится на очередную примерку, с нетерпением ждём тогда-то и тогда-то.

Как и следовало ожидать, в назначенный для примерки день и час к ребе Соломону с небольшой разницей во времени заявились сразу два клиента: Уваров, маскарад которого дополнился криво наклеенной профессорской бородкой и очками с синими стёклами, и Миндинхов, облика своего не менявший, но заметно нервничавший. Пробыв в ателье не менее получаса, оба негодяя так же по очереди разошлись.

Прошла ещё неделя, в течение которой Мидинхов вёл жизнь исключительно прозаическую, курсируя между домом и службой, а Уваров безвылазно хоронился в борделе. На восьмой день интенданта снова пригласили на примерку. На этот раз полковник с чиновником канцелярии ЕИВ не пересекался – последний посетил ателье за день до того. Интересен был тот факт, что Мизинец не имел при себе ни портфеля, ни бювара, но от намётанного взгляда следившего за ним филёра не ускользнуло, что Аристарх Самсонович был отчего-то не по погоде одет в застёгнутую на все пуговицы крылатку, которую при выходе из ателье нёс уже перекинутой через руку. Эдакая странность наводила на мысль, что под плащом продажный чиновник что-то принёс, что было им оставлено на сохранение у мастера Хейфеца. Последующий визит Уварова это предположение полностью подтверждал, поскольку, зайдя к портному с пустыми руками, тот вышел со свёртком на вроде того, что забрал пошитые для него брюки. Однако было очевидным, что скрывающемуся от всего и вся интенданту было совсем не до новых штанов.

А вот дальше события стали развиваться совершенно неожиданно.

Утром следующего дня, после того, как Уваров вторично посетил ателье и вернулся под крыло мадам Треф с «обновкой», в ближайшую полицейскую часть прибежала бдительная жрица любви и рассказала, что, де, между мадам и её постояльцем произошёл невероятный скандал. Гость орал будто бесноватый, мешая французскую речь с отборным русским матом, а мадам достойно ему отвечала. Под конец она пригрозила вызвать полицию для установления в её благородном доме порядка, и полковник ретировался. Его бегство было паническим. Переодевшись в женское платье и прихватив с собой какой-то узел, бравый офицер зайцем пробежал до конца бульвара, где взял извозчика и не менее двух часов колесил по городу, покуда не высадился у закрытой еще пока лодочной станции на Сокольническом пруду.