Книга Пантеон оборотней, страница 102 – Евгения Якушина

Перелистнув несколько страниц, он нашел в святцах и небесную покровительницу Анны Романовны Каменской – Анну Новгородскую, упомянутую графом и не иначе как благословившую Дмитрия Николаевича на озарение.

Ещё немного потоптавшись в лавке, поинтересовавшись молитвословом и сборником речей Митрополита Владимира^[39], Руднев наконец избавил приказчика от своего нудного общества и неспешно вернулся к пролётке. Он заставил извозчика поколесить по окрестностям, убедился в отсутствии слежки и только тогда повелел вознице, вконец обозлённому нерешительностью седока, везти себя на Пречистенку.

Дмитрий Николаевич встретился с друзьями у ворот Бутырки, где те его уже ожидали.

Вслед за угрюмым надзирателем все трое безмолвно прошли полутемными гулкими коридорами, наводящими жуть и тоску даже на многократно тут бывавшего коллежского советника, и наконец оказались в небольшом, но неожиданно элегантном кабинете с благородной мебелью и огромным количеством книг в застеклённых шкафах.

Хозяин кабинета – помощник начальника Бутырской тюрьмы надворный советник Алексей Степанович Фролов – поднялся из-за стола им навстречу, представился Рудневу и Белецкому, с которыми знаком не был, и по очереди пожал посетителям руку. Если бы не мундир, Фролова вполне можно было принять за университетского преподавателя, а не чиновника главного тюремного управления. Он был средних лет, опрятный, холёный, с чрезвычайно умным и благородным лицом, в котором, однако, читалось сдерживаемое недовольство и осторожная подозрительность.

— Присаживайтесь, господа, – ровно сказал он приятным бархатным голосом. – Прежде, чем исполнить неожиданное предписание начальства, я бы хотел прояснить пару моментов.

— Я смогу ответить на ваши вопросы лишь в тех рамках, в которых мне позволяют мои полномочия и тайна проводимого нами дознания, – ответ Терентьева прозвучал столь же вежливо, сколь и твёрдо.

— Я это понимаю, – ответил Фролов. – Поэтому вопросы мои относятся исключительно вашей личной позиции.

Помощник начальника тюрьмы выдержал паузу, призванную дать собеседникам время осознать его слова и, не встретив возражений, продолжил:

— Согласны ли вы, господа, с тем, что попустительство малому злу может быть оправдано в том случае, если это поможет избежать зла бо́льшего?

Анатолий Витальевич крякнул и, всё ещё удерживая свою речь в исключительно корректном тоне, ответил:

— Смею предположить, Алексей Степанович, что вопрос вы свой задали не из желания вовлечь нас в философский диспут, а имея в виду конкретную проблему, вас беспокоящую. И потому ответа вы желаете конкретного. Нам будет куда легче дать его вам, если вы поясните предметную суть вашей сентенции.

Фролов немного помолчал, выстукивая карандашом по столешнице какой-то энергичный марш, и наконец снова заговорил:

— Хорошо. Я поясню. Но начать мне придётся издалека, а именно с проклятого 1905 года. После того, как в столице расстреляли демонстрантов с иконами, а в Москве был создан прецедент вопиющего гражданского бунта, который не получилось усмирить, и удалось лишь утопить в крови^[40], именно тогда в нашем обществе сформировалось порочное мировоззрение, в соответствии с которым всякое измышление в контру государственности воспринимается обывателями как справедливое и прогрессивное. Согласны вы с этим?