Книга Луна в тумане, страница 179 – Генри Лайон Олди

Тира в теле младшего сына князя, будущего дзайбана на Окинаве. Тира в теле младшего сына князя, если Мунэнобу вернется домой, на Кюсю, и останется при дворе отца, сохранив и упрочив свое влияние. Уверен, заговорщики называли свой замысел «Охотой на кабанчика».

Всё случилось бы именно так, если бы не досадная оплошность.

— Ваш замысел вполне мог провалиться даже в случае успеха, — сказал я.

Дыхание мое сбилось, словно я заканчивал длинный монолог.

— Однажды в подобной ситуации мой слуга Мигеру стал безликим, презренным каонай. Будда Амида презирает корыстные фуккацу. Вы об этом не подумали; нет, вы о таком вообще ничего не знали. О чем думали и что знали те, кто приказывал вам, я даже говорить не хочу. Это не мое дело. Допускаю, что их устроил бы и этот вариант. В любом случае, все упиралось в Мунэнобу, а он…

Я шагнул вперед:

— У него было слабое сердце. Слабое сердце, да. В семье Симадзу у мужчин это обычное дело. Спросонок он решил, что кабан действительно подмял его, и сердце не выдержало. Убийство случилось, но не такое, как предполагалось.

Нагусику молчал. Глядел в землю.

— Отец! — не выдержал старший сын. — Зачем ты слушаешь его?

Выхватив меч, парень шагнул ко мне.

От влажной духоты, царившей в лесу, у меня все тело покрылось испариной. Да, от духоты. Она была такая густая, что ее можно было резать ножом.

Не хотелось бы думать, что от страха.

— Ни шагу дальше, — предупредил я, оценивая расстояние между нами. — Стой, где стоишь.

Старший сын сделал еще шаг, поднимая меч.

Нагусику молчал. Не вмешивался.

Я достал из-за пояса плети. Не распуская «хвоста», выставил малую перед собой; дал кончику «хвоста» большой плети заплясать по земле. Думаю, старший сын узнал эту позу — так он готовился сбивать деревянные чашечки с ивового плетня.

— Ха! — выдохнул старший сын.

Когда он попытался сделать третий шаг, кончик большой плети ударил его в глаз. Старший сын отшатнулся, хватаясь за лицо обеими руками, споткнулся, едва не порезался лезвием меча, — и, чуть не упав, вернулся на прежнее место, сам того не желая.

— Рискнешь повторить попытку, — предупредил я, стараясь, чтобы мой голос звучал так, как он звучал в подобные моменты у сенсея Ясухиро, — и останешься слепым. Пойдешь в массажисты, они неплохо зарабатывают.

— Отец! — вскричал младший сын. — И ты снесешь этот позор?

Младший тоже выхватил меч.

Нагусику молчал.

— Иди сюда, — насмешливо объявил Широно, извлекая свой боккэн. — Иди, храбрец! Я переломаю тебе руки. Клянусь, после этого тебя и в массажисты не возьмут.

— Стой, где стоишь, — велел сыну Нагусику.

Телохранитель короля в точности повторил мои недавние слова.

— Отец!

— Он тебя изувечит. Посмотри, как держит меч он — и как держишь ты. Ты не справишься с ним и двумя клинками.

Нагусику поднял алебарду:

— Я сам. Если я не смогу, тогда бейтесь вы.

Последнее далось ему с большим трудом. Казалось, слова — камни, а зубы Нагусику — жернова, которым пришлось смолоть камни в муку.

— Рэйден-сан! Рэйден-сан! Держитесь!

Кричали за нашими спинами.

Я обернулся — и едва сам не завопил от потрясения. К нам, оступаясь на рыхлой земле, прыгая через торчащие корни и нелепо размахивая руками, бежал Кабаяма Хисатака — внук дзайбана, полный тёзка командира армии, вторгшейся на Утину восемьдесят лет назад.