Книга Луна в тумане, страница 111 – Генри Лайон Олди

Он наклонился вперед:

— Это, если великий господин все еще хочет получить документ о перерождении монаха Ёсая, оформленную согласно закону. Если же великого господина удовлетворит беззаконный документ, то моя подпись на нем вовсе необязательна. Его может подписать кто угодно из ваших самураев. Простите за дерзость, но его может подписать даже кухарка в вашем замке, если она обучена грамоте.

Я ожидал очередной вспышки гнева. Я ошибся.

Узкое лицо сёгуна вытянулось еще больше. Не говоря ни слова, Кацунага встал и покинул молельный домик. Следом за ним ушли и самураи, захватив с собой перерожденца.

Спустя полчаса нам принесли еду: суп с жареными баклажанами и грибами, соевый творог с подливой из водорослей, а также рис с отварной морковью и редькой. Все было пресным — ни чеснока, ни лука. Соли, и той в обрез. Признаться, я удивился и даже обрадовался, обнаружив в «пище для духовного возвышения», обычной для храмов и монастырей, кусочки вареного кролика.

Сэки Осаму заметил мое удивление.

— Это птица, — мрачно сказал он.

— Это кролик, — возразил я.

И на всякий случай добавил, зная характер начальства:

— При всем моем уважении.

Раньше я не распознал бы вкус кролика. Но за последние два года я успел попробовать многое из того, чего не пробовал раньше.

Это я про еду, если что.

— У него длинные уши, — буркнул господин Сэки.

— Да. Это что-то значит?

— За длинные уши монахи называют кролика птицей. Во всяком случае, так делают монахи в богатых храмах, куда приезжают молиться высокопоставленные особы. Это позволяет безбоязненно включить крольчатину в «монашеский» рацион приезжих мирян. А случается, и не только мирян.

Я не знал, шутит господин Сэки или говорит правду, но на всякий случай постарался запомнить. Если одного малозначащего признака достаточно, чтобы превратить бегающего в летающее, а запретное — в дозволенное, то следует быть внимательнее к мелочам, ибо они могут оказаться причинами великих перемен.

Наевшись, я со стыдом уведомил начальство, что мне надо облегчиться, да так, что невтерпёж. Срамной посудины в домике не нашлось, из чего я сделал вывод, что низменные потребности удовлетворяются в другом, специально отведенном месте, и отправился на поиски.

Долго бродить не пришлось. Тропинки меж богато украшенными павильонами, клумбы с осенними цветами и деревянные, покрытые лаком статуи, возвышавшиеся то поодиночке, то группами, заслуживали всяческого внимания, но мне сейчас было не до них. Свое нетерпение я подчеркивал громким, почти неприличным кряхтением и ругательствами сквозь зубы.

Издаваемые мной звуки предназначались для двух самураев, сопровождавших меня в отдалении. Место для облегчения я нашел довольно быстро, и все прошло наилучшим образом, но главное, я узнал, что за нами наблюдают, хотя и не препятствуют перемещению по храмовой территории.

Впрочем, когда я проходил мимо павильона Анкокудэн, где сейчас молился святой Иссэн, — о чем бы он ни молился, я желал старику всяческого благоденствия! — самураи ускорили шаг и наверняка догнали бы меня, захоти я войти в павильон.

Остановили бы? Не пустили внутрь?

Проверять это я не стал и прошел мимо запретного места.

Когда я возвращался назад, из Анкокудэн выбрался наружу человек в монашеском одеянии. Сердце забилось чаще: на миг мне показалось, что это старик-настоятель! Нет, это был другой монах, даже можно сказать, монашек — совсем молоденький, младше меня, очень сутулый, отчего он походил на горбуна. В левой руке монашек держал ведро, полное мокрых тряпок, в правой — длинную швабру для мытья полов.