Книга Время неблагих. Книга первая, страница 68 – Максим Далин

А мне стало очень жутко. Крутой такой, ага… куда ж я полез-то, подумал я и обернулся.

А там — дух! Призрак!

Я вижу призрака.

Видимо, у меня здорово лицо изменилось, потому что Глейза тут же спросила:

— Валиен, что с тобой?

А я только рукой махнул, сделал ей жест «молчи» — больше ни на что пороху не хватило. У меня просто язык отнялся и ноги заодно, я стоял и пырился, как кошка на примус. А Лэрик с Глэйзой уставились на меня, глаза — как блюдца, шок.

А дух сказал:

— Спасибо. Немного, но согрелся. Всё время холодно, паскудство…

— А вы кто? — спросил я сипло.

Должен же быть седой старик в цепях, да ведь? Заросший, босой, в лохмотьях… ходить, стонать и звякать цепями. А дух был совсем молодой парень… ну лет двадцать пять максимум. Светлая чёлка, светлые глаза… что-то в нём было от короля… а ещё больше — от Лэрика. Меня просто знобить начало.

А одет дух прямо хорошо, ни в какие не лохмотья, а в стильные клеша, как у отца в молодости, и в широкую рубашку с чёрным шнурком вместо галстука. Правда, впрямь босиком. Вернее, в шёлковых носках. Модный дух.

Только вся эта модная красота — в чёрной кровище. И плечо у духа выломано, рука сломана, кость рукав пробила. И голова разбита вдребезги, череп раскололся там, где ухо, кровь и мозги наружу… А лицо целое, незлое, потерянное.

— А ты-то кто? — спросил дух. Даже чуть усмехнулся. — Я-то тут жил… я — принц Эскель, может, слышал?

Ка-ак меня перетряхнуло!

— Ох, — сказал я. — Вам, мессир, больно? Да? Как же вы так?

— Вот так? — спросил он и ткнул пальцем в рану на голове. — Так — это я о башенку над террасой. А вот это, — и ткнул целой рукой в сломанную, — об землю уже. Тогда было больнее. Сейчас болит как-то везде сразу, и будто тошно и всё время холодно, — и ухмыльнулся, будто пытался всё-таки боль скрыть. — Ни рая, ни ада. Мотаюсь здесь, как муха в сиропе… влип.

— Это вы… сами, да? — спросил я. — Вы простите, ваше высочество, вы не отвечайте, если вам тяжело.

Глаза у Лэрика и Глэйзы стали совсем дикие. Но они молчали оба.

— Нет, — сказал Эскель. — Это упыри брату сказали, что я спьяну выпал из окна. Не был я настолько пьян.

— Ничего себе! — еле выговорил я. — Вас, значит, убили? А кто вас убил, ваше высочество? Вы помните? Видели?

Эскель хмыкнул, вроде удивился: что я спрашиваю очевидное.

— Да камергер мой, Квилк, — сказал он. — Я ведь впрямь на подоконнике сидел, в Малой Библиотеке, в западной башне над террасой. Правда, пил, чего уж… окно открыл… шла весна, солнце… — и лицо у него стало… глаза наполнились слезами, как у живого. От тоски, от обиды, такое чувство. — Квилк подошёл, спросил, не озябну ли я. «Может, плед принести, ваше высочество?» — усмехнулся и зажмурился. — Я вроде согласился. Он плед принёс, стал мне ноги укрывать, а потом схватил за лодыжки, дёрнул вверх — и привет. Вниз головой из окна. Заорать я тоже не успел, об маленькую башенку внизу приложился башкой. И все дела…

— А он всё ещё во дворце, этот Квилк? — спросил я. — Надо же сказать королю!

Эскель потёр лоб. Взглянул на меня. Уже втянул слёзы назад, чуть успокоился.

— Нет. Его сразу убрали. Но это неважно, маленький некромант. Ему приказал Даурин, а уж Даурина не уберут никогда. Ибо духовник королевской семьи и в клире не последний человек — ну ты ж знаешь, да? Квилк отчитывался перед ним. Я ж мёртвый, я могу пройти всюду. И всё слышу… о, как племянник смотрит! Бедный, бедный заяц… Следующий ведь… не хотят упыри его в наследники и короли.