Книга Старуха, страница 98 – Анна и Валентина Верещагины

Тишина наступила мгновенно, словно кто-то выдернул пробку из бутыли со звуком. Она была густой, давящей, пропитанной льдом. Даже музыканты, кажется, замолкли на такт.

Я чувствовала, как все мускулы в теле напряглись. Комплимент был слишком личным, слишком... мужским. И он прозвучал не от нашего придворного.

— Ты что, язык проглотила? Дыши и давай, улыбайся, как Сири из тех их голограмм, и отвечай. Вежливо, но без фамильярности.

Бабкин голос в голове прозвучал четко, как команда. Я сделала незаметный вдох и позволила ей говорить моими устами. Моя собственная паника отступила, уступив место ее спокойной, почти ироничной интонации.

— Вы слишком любезны, господин посол, — голос звучал ровно и тепло, с легкой улыбкой. — В Дарсии, слышу, ценят не только силу, но и поэзию в словах. Благодарю вас за столь... живописный комплимент. Надеюсь, щедрость наших гор и гостеприимство стола также найдут отклик в вашем сердце.

Я слегка наклонила голову, указывая на пиршество, искусно переводя внимание с себя на общее празднество. Тишина в зале дрогнула, снова начал нарастать сдержанный гул. Посол, понимающе улыбнувшись, склонился еще раз и отошел.

Но я чувствовала на себе и другой взгляд. Наиля.

Он не сказал ни слова, но его настроение поменялось кардинально. Из состояния довольного хозяина он превратился в взболтанную бутылку с шампанским, которая вот-вот и выстрелит. Его пальцы сжали ножку бокала так, что костяшки побелели, а в глазах застыла та самая мутная ярость, которую я знала слишком хорошо.

— Завелся уже, дурень. Будто ему лично нанесли оскорбление. Типичный кейс ревности на почве собственнического инстинкта, помноженного на имперское чванство. Нормальный мужик гордился бы такой красивой женой, наряжал и любил, а этот как Кащей. Ой, бесит он меня, и всё тут.

«Я никогда не понимала, — мысленно обратилась я к бабке, глядя в свою тарелку. — Почему? Почему любая похвала в мой адрес от мужчины вызывает в нем такую бурю? Это же просто слова. Пусть и немного неуместные».

— Детка, ты для него не жена. Ты — его самая ценная, самая блестящая безделушка в коллекции. И когда кто-то другой восхищается этой безделушкой, он воспринимает это не как комплимент тебе, а как посягательство на свою собственность. Это удар по его самолюбию, по его контролю. Он не ревнует тебя как женщину, он ревнует свой статус обладателя, потому что знает, что недостоин. Потому что ты действительно «звезда». Быть может, он и любит тебя, но эта любовь — ненормальная. Она нездоровая.

«Это... безумие», — подумала я с горечью.

— Для нас — да. Для него — естественный порядок вещей. Так что запомни: когда хвалит чужой — улыбайся вежливо и немедленно переводи стрелки на что-то нейтральное, как только что сделала я. Никакого смущения, никакой радости в глазах. Будто тебе сказали «хорошая погода». А когда злится он — стань прозрачной. Не спорь, не оправдывайся. Молчи и жди, пока буря пройдет мимо. Его гнев — это ураган, в эпицентре которого тихо. Главное — не высовываться.

Её советы, облеченные в странные, но точные образы, успокаивали. Они давали логику там, где я видела лишь хаос жестокости. Я украдкой взглянула на Наиля. Он уже разговаривал с Оскаром, но плечи были все еще напряжены, взгляд изредка бросал на меня острые, колкие искры. Я опустила глаза, следуя бабкиному наказу: стала прозрачной. Пусть. Переждем... Моя задача — пережить этот банкет. Одно мгновение, один неверный шаг, и его непредсказуемая ярость может обрушиться не на дарсийского посла, а на меня. И тогда все старания Виктории и Анны, все пойдет прахом.