Книга Милфа для генерала дракона, страница 5 – Кристина Юраш

От этого прикосновения меня затошнило.

— Уберите руки, — процедила я, чувствуя, как к горлу подступает желчь.

— Мадам, приказ генерала… Простите, мы просто…

— Уберите руки!

Я вырвалась. На одно мгновение. На один вдох. Но тут генерал поднял глаза.

Один его взгляд, тяжелый и давящий, как физическая сила, заставил лакеев снова сомкнуться вокруг меня. Я увидела, как он прижимает ребенка к груди, прикрывая крошечную головку от моих криков своей широкой ладонью. Жест был настолько естественным, настолько защитным, что у меня внутри что-то надломилось.

— Лагерт Моравиа, — сказала я, и мой голос звучал тихо, но в этой тишине он прозвучал как пощечина. — Если вы думаете, что это конец разговора, вы очень плохо понимаете матерей.

Он молчал. Он уже не смотрел на меня. Его мир сузился до маленького сопящего свертка на его руках.

И это молчание стало последним, непростительным оскорблением.

Меня вывели.

По длинному коридору, увешанному черными креповыми лентами, которые шуршали от сквозняка по стенам, словно крылья огромных ночных птиц. Мимо прислуги, которая поспешно опустила глаза и жалась к панелям. Мимо распахнутых дверей в гостиные, откуда тянуло запахом воска, остывающего чая и чужой сытой власти.

Я шла сама, отстранив лакеев резким движением плеч. Гордо. С высоко поднятой головой, хотя шея ныла от напряжения, а в висках стучала тяжелая, пульсирующая боль.

И только когда за моей спиной остался зал с портретом Лотессы, колени предательски подогнулись.

Не сейчас. Не при них. Не перед слугами этого убийцы.

Лакеи проводили меня до главных дверей. Дворецкий уже стоял на пороге, держа тяжелую дубовую створку. Серый, пронизывающий дождем воздух ударил в лицо, обжигая легкие. Меня вытолкнули на каменное крыльцо.

Дверь за моей спиной закрылась, едва не прищемив мое платье.

Звук удара дерева о камень отозвался в груди. Как крышка гроба над бледным лицом моей девочки. Как точка в разговоре, после которой уже нет смысла продолжать его.

Я замерла на верхней ступени. Передо мной лежала широкая подъездная дорога, покрытая мокрым гравием. По обеим сторонам зеленели скрюченные деревья, похожие на истощенные руки. На камне темнели следы множества ног — гостей, слуг, сочувствующих, тех, кто сегодня пришел проводить мою дочь в последний путь, а теперь уехал домой ужинать и спать в теплые постели.

А я осталась стоять перед закрытой дверью дома, где находился мой внук. Мой последний родной человек.

Я стиснула пальцами мокрый платок. Тонкий батист пропитался слезами. Он был жалким комком тряпки в моей дрожащей руке.

Я ненавидела эти слезы. Ненавидела свою слабость. Ненавидела его дом. Его дверь. Его приказной тон и его упрямство.

И тут из-за толстой дубовой створки донесся его голос. Приглушенный, но отчетливый, с той самой вибрирующей грудной нотой, от которой, казалось, звенел воздух:

— Маркизу не впускать. Ни при каких обстоятельствах.

Пауза. А потом из глубины дома, словно эхо, посыпались голоса слуг:

— Есть, сэр!

— Как прикажете, сэр!

— Будет исполнено, сэр!

Посмотрим! Это слово вырвалось рыком из груди, а я тут же проглотила его, делая глубокий вдох. Сейчас вы узнаете, на что я способна, господин генерал!

У меня внутри что-то оборвалось. Тихо. Беззвучно. Будто лопнула последняя ниточка, которая привязывала меня к миру скорбящих, слабых, оплакивающих женщин.