Книга Правила поедания устриц, страница 31 – Анна Мори

— Забор? А это еще что значит?

— Ну, это когда кажется, что все, во что я привыкла верить, так нетвердо, что эту веру может свалить любой порыв ветра. Как забор столетнего фермера. У вас такого не случается?.. Когда я перестаю понимать, кто я такая. Когда вовсе не уверена, тот ли я человек, которым хочу быть… И действительно ли хочу. Или это другие хотят, чтобы я была таким человеком… и даже… даже не благодарны за это… — Ее голос угасает и в конце концов превращается в шепот. — Шаткий забор… Это когда я не могу избавиться от мысли, что люди, о которых я зачем-то пытаюсь заботиться — случайные встречные, которых просто прибило ко мне течением, которых я вовсе не выбирала… чужаки, которые ничерта обо мне не знают и не хотят знать, и которые мне самой вовсе не нужны, не интересны, не нравятся… Которым нечего мне дать — а я ничего не хочу давать им… А себе самой я тем более не нужна. И тогда во всем этом уж точно нет никакого смысла. Стоит ли вообще такая жизнь того, чтобы…

Она проводит рукой по лбу, точно в полусне. Затем встряхивает головой, точно сбрасывая наваждение.

— Нет, нет… Не слушайте меня. Все это блажь. Главное — что Гонконг цел, и все живы…

— Да уж. Такое только в кино бывает. Мы одержали победу над злом и спасли мир. — Рактер шутливо чокается своей чайной пиалой со стеклянной кружкой с пивом Шей.

Она смеется, отхлебывает пиво, затем приподнимает кружку, разглядывая закатные лучи солнца сквозь жидкость и стекло.

— Смотрите, как здорово, — говорит она.

В ее ЭМ-волнах уже нет ни следа недовольства, гнева или разочарования. Только радость.

— Да, красивый свет. Золотой час фотографов.

— В мире столько удивительного. Даже такие вот маленькие вещи. Иногда замечу что-нибудь такое — и думаю, что мне никогда не надоест жить. Все-таки в жизни столько радости. Просто ощущать себя живой. Каждый шаг, каждый вздох… Жизнь никогда не утратит смысл. А чертова Цянь Я чуть не отняла всё это.

Рактер любуется золотым нимбом, которым окружает Шей уходящее солнце. Ему вдруг открывается еще один маленький кусочек ее тайны: он понимает, что его гипнотизирует в Шей нечто нечеловеческое. Не в том смысле, что она эльфийка. Её кровь лишь отчасти объясняет странное ощущение, остающееся от Шей Сильвермун.

На ней сейчас, как всегда, очень много одежды для теплого Гонконга — одна рубашка поверх другой, куртка, накидка с мехом — словно она купила на барахолке целую гору тряпья, не смогла выбрать самое красивое и решила надеть все сразу. Ноги, наоборот, почти голые, в мурашках и каплях воды (снаружи на улице, как почти всегда в Гонконге, льет дождь).

Так могло бы одеваться какое-то иное существо, похожее на человека лишь внешне, которое обычно существует в виде, скажем, гиперкуба в шестнадцати измерениях, но зачем-то подчиняется законам физического тела — людям положено носить одежду — со снисходительностью взрослого, который согласился поиграть с детьми в забавную игру.

И движения у нее такие же — резкие, порой неожиданные, являющие собой странную смесь грации и неуклюжести. Может быть, именно так двигаются драконы, но Рактер ни разу не видел вживую никого из них, даже Лофвира.

Фейри и железо — так она сказала.

Слово «фейри» действительно ей подходит: Шей Сильвермун — совершенно точно не королева эльфов из фэнтези-романов, скорее уж он готов поверить, что она из рода тех диких, озорных, жестоких, непредсказуемых и эгоистичных существ, которых в стародавние времена называли Добрым Народцем, чтобы не накликать несчастье, пытались умилостивить молоком и хлебом, винили в краже младенцев и прочих бедах. И правильно, наверное, винили.