Книга Измена. Шипы, страница 53 – Елена Валерьева

А теперь видела: не уложится.

Он не там и не здесь.

И в этом болоте я рожу.

В тот день у меня прихватило живот.

Не по-настоящему страшно, но достаточно, чтобы холодок дошёл до спины. Тянущая боль, каменеющий низ, слабость. Я позвонила Андрею. Он не ответил. Написал через двенадцать минут:

На совещании. Что?

Двенадцать минут.

Для женщины с обычной жизнью — ерунда. Для женщины на восьмом месяце, у которой в первый раз так тянет живот, — маленькая вечность.

Я не стала отвечать сразу. Села на край кровати, положила ладонь на живот и ждала, когда отпустит. Ребёнок шевелился. Значит, всё ещё, наверное, хорошо. Но страх уже расползся внутри, как холодная вода.

Потом написала:

Живот болит. Сильно тянет.

Он перезвонил мгновенно.

— Что случилось?

— Не знаю.

— Ты одна дома?

Господи, как будто можно быть где-то ещё, когда твоя жизнь состоит из ожидания родов и чужой неопределённости.

— Да.

— Я выезжаю. Если станет хуже — сразу скорую. Слышишь?

— Угу.

Он приехал через двадцать пять минут. За это время меня почти отпустило, и я уже чувствовала себя идиоткой. Беременной, жалкой, зависимой идиоткой, которая дёргает мужчину с работы, потому что испугалась своего живота.

Но когда он вошёл в квартиру — запыхавшийся, бледный, по-настоящему встревоженный, — я чуть не расплакалась от облегчения. Вот так просто. От того, что не одна.

— Как ты? — Он опустился передо мной на корточки, положил ладонь мне на колено.

— Лучше.

— Сколько длилось?

— Минут десять. Может, пятнадцать.

— Почему сразу не вызвала врача?

— Потому что не знала, надо ли.

Он выругался сквозь зубы.

Не на меня. На ситуацию. На страх. На собственную беспомощность. И от этого почему-то стало теплее.

Мы всё-таки съездили в приёмный покой. Осмотр, КТГ, врач с усталым лицом и будничным голосом: угрозы нет, но покой, меньше нервов, если будут повторяться — срочно приезжайте.

Меньше нервов.

Конечно.

На обратном пути Андрей молчал. Держал руль крепче обычного. Я смотрела в окно на тёмный город и чувствовала странную смесь удовлетворения и отчаяния.

Удовлетворения — потому что сегодня, впервые за долгое время, он был целиком со мной. Без оглядки. Без тени другой жизни в глазах. Просто рядом, испугавшийся за меня и за ребёнка.

Отчаяния — потому что потребовалась угроза, чтобы это случилось.

Дома он помог мне лечь, принёс воды, сам разогрел суп, заставил поесть. И вот в этих простых действиях было больше нежности, чем во всех наших разговорах за последние недели.

Я смотрела, как он ставит тарелку на тумбочку, как поправляет подушку за моей спиной, как проверяет телефон и откладывает его экраном вниз, — и понимала, почему когда-то влюбилась.

Он умел быть заботливым.

Когда не убегал.

— Спасибо, — сказала тихо.

Он сел на край кровати.

— Не пугай меня так больше.

Я чуть улыбнулась.

— Постараюсь предупредить ребёнка заранее.

Он впервые за день усмехнулся по-настоящему.

Потом, уже почти в тишине, я спросила:

— А если бы я родила сейчас?

Он посмотрел на меня.

— Не родила бы.

— А если бы?

Его лицо изменилось едва заметно. Стало серьёзнее.

— Я был бы рядом.

И вот тут мне стало больно.

Потому что я верила.

Верила, что в роддоме он правда был бы рядом. Что на схватках держал бы за руку. Что купил бы всё нужное, привёз бы вещи, носился бы по коридору, звонил врачам, переживал.