Книга Измена. Шипы, страница 51 – Елена Валерьева

Тёмное.

Тихое.

Пока ещё без имени.

На пятый день командировки, вечером, мне написал Егор.

Точнее, не написал в том смысле, в каком пишут мужчины, ищущие повод. Сообщение было коротким, почти хозяйственным. Видимо, номер он взял у Семёныча или от детей, не знаю.

Егор:

`Арчи сегодня опять вырыл полдвора у забора. Матвей сказал, вам не говорить, но я решил, что лучше вы узнаете от меня, а не от ландшафтного апокалипсиса.`

Я уставилась на экран.

А потом впервые за много дней улыбнулась по-настоящему.

Я:

`Спасибо. Матвей хотел скрыть улики?`

Ответ пришёл почти сразу.

Егор:

`Скорее надеялся, что к вашему возвращению дог эволюционирует в крота и сам всё закопает обратно.`

Я рассмеялась в пустом номере, вслух.

Потом написала:

Я:

`Это на него похоже. Спасибо, что написали.`

Пауза.

И ещё одно сообщение:

Егор:

`Не за что. И… у вас там как? Держитесь?`

Простой вопрос.

Без липкости.

Без попытки зайти дальше.

Но почему-то именно он отозвался во мне теплом, а не раздражением.

Я:

`Работа спасает.`

Егор:

`Иногда и хорошо.`

На этом переписка закончилась.

И слава богу.

Потому что именно так и должно было быть.

Никакой романтики.

Никаких лишних слов.

Просто человек написал о собаке, пошутил и спросил, как я.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы в чужом гостиничном номере стало не так одиноко.

Я скучал по Вере сильнее всего по ночам.

Днём ещё можно было держаться. Работа, дети, Лиза, покупки, врачи, готовка, вечная бытовая суета вокруг её живота и моего чувства вины. Но ночью, когда все засыпали, а квартира становилась тихой, меня накрывала память.

Не о сексе даже. Хотя и о нём тоже, конечно.

О её присутствии.

О том, как она всегда спала чуть на боку, подтянув колено.

Как ворчала, если я слишком громко закрывал шкаф.

Как в полусне могла спросить: «Ты воду выключил?»

Как зимой у неё всегда были холодные ноги.

Как она пахла после душа — не духами, а чем-то своим, тёплым, почти хлебным.

Память о теле женщины, с которой прожил большую жизнь, — самая подлая форма ностальгии. Потому что она не спрашивает, имеешь ли ты право скучать.

После её командировки мне стало хуже.

Парадоксально: её не было рядом, но из-за расстояния я вдруг острее почувствовал, что она живёт отдельно. Работает. Спит в другом городе. Разговаривает с людьми, которых я не знаю. Смеётся, может быть. Или нет. И я к этому уже не имею отношения.

Я начал думать о ней почти навязчиво.

Глупо, бессмысленно, поздно.

И, разумеется, Лиза это чувствовала.

Дети тоже чувствовали всё.

Глеб спрашивал о матери по сто раз на дню:

— Когда мама приедет?

— А она уже поела?

— А почему у неё голос в телефоне усталый?

— А она без нас не плачет?

Последний вопрос добил.

— Не знаю, сынок, — ответил я честно.

Потому что действительно не знал. И именно это оказалось одним из самых страшных последствий развода: я перестал знать, как она плачет.

Матвей вёл себя тише, но тяжелее.

Однажды вечером, когда Лиза уже легла, а Глеб уснул с мультиком, мы остались на кухне вдвоём. Он делал уроки, я пил чай. Тишина между нами была не мирной — настороженной, как в комнате ожидания перед плохими новостями.

— У тебя там кто-то есть? — спросил он вдруг, не поднимая головы от тетради.

Я чуть не подавился.

— Что?

— У мамы. Кто-то есть?