Книга Измена. Шипы, страница 55 – Елена Валерьева

— Как доехала? — спросил Андрей.

— Нормально.

— Устала?

— Да.

— Дети тебя очень ждали.

Я кивнула.

Потом машинально открыла холодильник, достала воду, отпила прямо из бутылки.

И вдруг поняла, что он смотрит на меня с таким выражением, будто сам ждал не меньше детей.

— Что? — спросила резко.

Он моргнул.

— Ничего.

— Нет, это как раз не «ничего». Что?

Андрей провёл рукой по затылку. Жест знакомый до судороги.

— Ты… — Он запнулся. — Ты хорошо выглядишь.

Я замерла с бутылкой в руке.

Ну конечно.

Стоит женщине на пару недель вынырнуть из тонущего быта, выспаться пару раз в гостинице, походить в рабочей одежде, где на ней не висят детские руки и не липнет собачья шерсть, как бывший муж внезапно замечает, что она ещё женщина.

Потрясающе своевременно.

— Спасибо, — ответила сухо. — Удивительно, как командировки омолаживают.

Он вздохнул.

— Не обязательно сразу колоться.

— А ты не обязательно сразу делать вид, что имеешь право смотреть на меня так.

Он молчал.

И вот в этой паузе произошло что-то едва уловимое, но очень важное: я увидела, что он скучал не только по детям. И это знание обожгло странным, тёмным удовлетворением.

Нет, мне не стало легче.

Нет, я не расцвела от мысли «ага, понял, кого потерял».

Но внутри что-то очень тихо, почти недобро выпрямилось.

Поздно. Да. Но понял.

— Она как? — спросила я вдруг.

Он поднял глаза.

— Кто?

— Не валяй дурака, Андрей.

Он опустил взгляд на стол.

— Нормально.

— Ребёнок?

— Тоже.

— Хорошо.

Сказала и сама удивилась. Не доброте — спокойствию.

Когда ты долго живёшь в боли, однажды приходит усталость даже от ненависти. Не прощение. Просто организм больше не может всё время гореть.

Из комнаты донёсся крик Глеба:

— Мама! А Матвей говорит, что ты без нас отдыхала!

— Я ему сейчас дам по голове! — донеслось следом.

Я невольно улыбнулась.

Андрей тоже.

И вот эта одновременная улыбка — короткая, родительская, слишком общая — вдруг ударила сильнее, чем все его комплименты.

Потому что здесь было настоящее наше.

Не брак.

Не постель.

Не измена.

Дети.

То, что никуда не денешь.

Он подошёл к двери.

— Я, наверное, пойду.

— Наверное.

— Если что-то понадобится…

— Не надо.

Он кивнул.

Потом вдруг задержался у порога кухни и сказал тихо:

— Я рад, что ты вернулась.

Сердце сжалось.

Господи, как же некстати некоторые слова.

— Дети тоже, — ответила я.

Он посмотрел так, будто услышал разницу.

И ушёл.

Когда дверь закрылась, я долго стояла посреди кухни, с бутылкой воды в руке, и слушала, как наверху спорят мальчики, как Арчи бьётся хвостом о шкаф, как дом снова наполняется моим присутствием.

На подоконнике в темноте едва угадывался куст.

Я подошла к окну.

Почки стали больше.

Ещё чуть-чуть — и будут листья.

После возвращения Веры дети будто выдохнули.

Даже Матвей.

Он, конечно, не кинулся обниматься и не начал снова разговаривать со мной по-человечески, но в нём исчезла та особая натянутость, которая последние недели делала его похожим на человека, постоянно готового к удару. А Глеб вообще пришёл в такое возбуждение, будто мать не из командировки вернулась, а с Луны, и теперь должна срочно восполнить ему все пропущенные сказки, макароны и поцелуи в макушку.

Я видел это — и радовался.

И ревновал.

Нелепо, глупо, стыдно, но да. Потому что у Веры было то, чего не было ни у меня, ни у Лизы, ни у кого вообще: дети рядом с ней мгновенно становились собой. Без оглядки. Без внутренней защиты. Даже в усталости, даже в ссорах, даже в слезах.