Книга Измена. Шипы, страница 54 – Елена Валерьева

И одновременно знала: это никак не гарантирует нам будущего. Заботливость в остром моменте не равна умению выбирать жизнь после.

— Андрей, — сказала я очень тихо. — Почему мне с тобой иногда так хорошо, что хочется жить, а потом так страшно, что хочется исчезнуть?

Он прикрыл глаза.

— Я не знаю.

Честно.

Ужасно.

И честно.

Я отвернулась к окну.

— Вот и я не знаю.

Этой ночью он спал, прижавшись ко мне всем телом, как будто действительно боялся, что я или ребёнок исчезнем. Я лежала без сна, слушала его дыхание и думала о том, что любовь — очень плохой архитектор. Она может построить дом на болоте и до последнего убеждать тебя, что фундамент вот-вот окрепнет.

Я вернулась из командировки в пятницу вечером.

Уставшая, с тяжёлой сумкой, с запахом поезда в волосах, с острой тоской по детям, которая последние сутки уже не помещалась ни в телефонные звонки, ни в голосовые сообщения. Мне казалось, я сейчас увижу Глеба, он врежется в меня с разбега, Матвей буркнет своё невозмутимое «привет», Арчи собьёт с ног, и мир на минуту соберётся обратно в очень простую, понятную форму: мама дома.

Мир, конечно, решил иначе.

Дверь мне открыл Андрей.

Не дети.

Он.

В домашней футболке. Босой. С лицом человека, который не ожидал меня так рано и в то же время ждал весь день.

Я остановилась на пороге.

— А где все?

— У соседей. Глеб увидел, что ты подъехала, и побежал за Арчи. Они сейчас…

Он не договорил, потому что за его спиной уже грохотало, скользило, неслось.

— Ма-а-а-а-ма!

Глеб вылетел первым, врезался в меня всем своим маленьким весом так, что сумка упала. Арчи, конечно, не отстал, облизал мне руку, ткнулся носом в живот, едва не свалил окончательно. Следом, медленнее, но тоже с каким-то почти взрослым облегчением в глазах, вышел Матвей.

— Привет, — сказал он.

И в этом одном «привет» было столько сдержанного счастья, что у меня защипало в глазах.

— Привет, родной.

Я обняла обоих сразу, насколько позволяли руки, собака и собственная трещащая по швам грудная клетка.

Пахло домом.

Моими детьми.

Моим псом.

И почему-то ещё — чужим супом.

Я подняла голову на Андрея.

— Ты готовил?

— Да. Им есть хотелось.

Странное, мелкое, почти нелепое ощущение кольнуло внутри. Он стоял в моём доме, босой, в домашней одежде, с запахом кухни за спиной. На секунду всё выглядело почти как раньше. Почти. И именно от этого стало опасно.

Не больно даже.

Опасно.

Потому что память — предательница. Ей дай картинку, и она тут же дорисует всё остальное.

— Спасибо, — сказала я ровно.

Матвей взял мою сумку.

— Я отнесу.

Глеб уже тянул меня за руку:

— Мам, а я у папы жил! И Арчи на Лизин плед спал! И у неё живот вот такой! И папа кашу не умеет! И Матвей её бесил!

— Глеб, — прошипел брат.

— А что? Это правда!

Я засмеялась.

Не из-за Лизы. Из-за этого потока жизни. Из-за того, что, оказывается, даже в разваленной семье дети умудряются нести комический материал.

Андрей смотрел на меня. Я чувствовала.

Когда дети наконец унеслись в комнату наперебой показывать рисунки, машинки и «что у нас тут без тебя было», мы остались на кухне вдвоём.

Неловкость повисла сразу.

На столе — кастрюля. В мойке — чашки. На стуле — Глебова кофта. На подоконнике — мои травы. И посреди всего этого — он, будто временно вставленный обратно в кадр.