Книга А за околицей – тьма, страница 89 – Дарина Стрельченко

— Чёрному всаднику вход в рощу заказан, – ответил Тёмная Ночь. Ярина влезла на скакуна позади всадника, крепко обхватила его за пояс, обречённо обернулась в последний раз на сияющие башни, близкие, недоступные.

Ночь пришпорил коня, и они в мгновение ока миновали ряды яблонь. Мелькнула берёзовая тропинка, и наконец ударило в лицо знакомым лесным ветром. С облегчением и с обидой шепнул Лес:

— Зачем уходила?

Ярина с тоской закрыла глаза.

— По которому пути идёшь, тот и верный, Ярина, – услышала она, и та же тёплая ладонь, что толкнула в спину, погладила по щеке, накрывая пощёчины ветра, стирая зуд царапин, усталость и грусть.

…У крыльца ждала сгорбленная седая старуха с опухшими глазами.

Ярина на скаку спрыгнула с коня, едва не полетела кулём в траву; но удержалась, побежала к порогу. Не дошла трёх шагов, остановилась, прислушиваясь. Обыда вытянула руки навстречу, Ярина схватилась за сухие сжатые кулаки, не думая, вливая всю силу, какая была, вынимая её из сокровенных глубин, из потаённых далёких мест, черпая у Леса и Хтони, у всего мира, – лишь бы прояснились у яги глаза, распрямились плечи.

Сколько прошло времени, прежде чем Ярина рухнула на колени, ударившись о заросшую вековую ступень, – не помнила.

— Ты что делаешь, визьтэм? – Знакомый ворчливый голос пробился сквозь комариный писк. – Всю себя отдашь, наизнанку вывернешь – что останется?

Такое накатило облегчение, что слов не нашлось. Только слёзы, слёзы полились неудержимо по рукам, по мху, по ступеням.

— Я думала, конец, – с трудом выговорила Ярина, чувствуя, что не может больше пошевелиться, что осталась в ней последняя искра, и нужно молчать, не думать, напитываться, набираться тишиной, пока не разойдётся, не осветит душу. – Думала, конец.

— Сколько раз так думали. И боги, и люди, – ответила Обыда. – Думали, что всему конец. А всё ещё не конец. Не конец, глазастая.

Дверь в избу открылась, когда Ярина только вышла на край опушки. Выбралась, мягко улыбаясь, стягивая с шеи дарёные бусы, стряхивая с платья хлебные крошки, карамельные осколки. Сбросила чёботы, натёршие ноги. В глазах до сих пор стоял блеск большого костра.

Ярина добралась до избы, поднялась по ступеням. Прислонилась к дверному косяку, глядя на знакомую горницу. Снова мечтательно улыбнулась – и едва не подпрыгнула от ругани вынырнувшей из-под земли Обыды:

— Нюлымтэ́ куня́н^[71]! Ты на кого похожа? На кого похожа, горемычная?

Ярина засмеялась: в глазах – поволока, спутанные волосы тяжёлой короной, подол изорван. Веяло от неё сырым лесом, птичьим пером, папоротником, дымной кумышкой.

— Ты бы себя видела, – прошипела Обыда, заталкивая уставшую ученицу в избу. – Разве так можно! Разве может так яга себя не блюсти!

— Ай…

— То-то тебе и «ай»! То-то тебе и «ай»! – воскликнула Обыда, суя в мягкие, непослушные пальцы кусок мыла. – Умывайся сейчас же!

Ярина набрала воды в пригоршни, принялась тереть лоб, щёки, глаза – припухшие, в тёмных разводах от жжёной пробки.

— Для кого так намазалась? Для Ночи Тёмной? Для девок деревенских? Как русалка бесстыжая!

— Потом. Потом… – едва шевеля губами, мотнула головой Ярина.

Обыда поймала в зеркале её мутный взгляд, увидала отголоски костра, в который бросали дрова. Можжевельник кидали – взвивались розовые искры. Ель клали – поднимался изумруд. И плясали вокруг, и хоровод водили… Яринкина сладкая печаль на самой поверхности плавала: так бы всю жизнь прожить. Жаль, нельзя дольше остаться, жаль, память нельзя оставить новым подругам… Повидались вечерок, а больше им будущей яги не вспомнить.