Книга Край неба, страница 161 – Марк Дж. Грегсон

Нужно использовать логику.

— Иначе Брайс не заговорит, – поясняю. – Я бы на ее месте молчал, не видя для себя выгоды.

Дядя устало массирует лоб. Несколько секунд он просто молчит. Все смотрят, ждут его решения. В конце концов он заглядывает мне в глаза и кивает.

Адмирал Гёрнер с явным неудовольствием покачивает головой.

— Брайс – предатель.

— Ни на секунду не отключай свой коммуникатор, – приказывает мне дядя.

— Понял, – говорю.

И вот двое стражей порядка отводят меня к лифту, на котором мы спускаемся к самому основанию башни, и там, внизу, приближаемся к стальной двери.

— Входи один, – велит мне через запонку дядя. – Прикрой манжету. Брайс и так может догадаться, что разговор прослушивают, но подтверждать это незачем.

Страж распахивает дверь и жестом указывает внутрь, на ступени. Я делаю вдох и окунаюсь во тьму.

Меня сразу окатывает порывом ледяного ветра. Дверь захлопывается, а я, спустившись по лестнице, оказываюсь между двумя длинными рядами пустых камер. Свет дают только одинокий кристалл в потолке да хладошар, испускающий морозные лучи.

Звук шагов эхом разносится по коридору. Глаза не сразу привыкают к полумраку. Наконец я останавливаюсь перед единственной занятой клеткой. Брайс сидит в дальнем ее углу, опустив голову. Когда же она поднимает взгляд, то на ее лице я вижу слабое удивление.

Под глазами у нее фиолетовые синяки, в волосах – запекшаяся кровь. Нижняя губа разбита.

— Все хорошо? – спрашиваю.

Она смеется.

— Прости. Глупый вопрос, – говорю, застегивая куртку, чтобы не мерзнуть.

Охотничья форма Брайс порвана, в прорехи видна нательная рубашка. Одного рукава нет. Эмблема цеха с груди содрана.

— Мне тут холодно, – говорю.

Она не отвечает. Да я и не жду этого, пока – точно нет. Однако Брайс внезапно, нарушив молчание, произносит:

— Думают, если поместить меня в плохие условия, я заговорю.

— Это не развяжет тебе язык.

Она прищуривается.

Я обхожу камеру слева, туда, где пульсирует хладошар. Стоит нажать металлическую кнопку в основании прибора, и он озаряется красным, начинает излучать тепло. С каждой вспышкой во́лны света все больше разгоняют холод.

Я присаживаюсь на табурет снаружи, у камеры. Несколько долгих секунд мы с Брайс молчим. Зато она больше не дрожит, не сжимается в комочек.

— Спасибо, – тихо благодарит она.

— Голодная?

Брайс кивает.

— Я велю принести еды. После того как поговорим.

— Нас слушают, верно? – понизив голос, спрашивает она.

— Верно.

— Думала, ты соврешь, не скажешь.

— Мать учила, что ложь – ниже нас.

Она усмехается:

— Ты несколько раз мне лгал. Мама пришла бы в ярость.

Я смеюсь.

— А знаешь, – признается Брайс, – я в тебе ошибалась.

— Вот как?

— Да. В тебе правда есть сострадание. Ты не эгоистичная сволочь. В прошлый раз, когда мы остались наедине, я вонзила тебе шприц в ногу, и все же вот он ты, переживаешь, что я голодная и мерзну. – Помолчав, она спрашивает: – Ждешь, что это заставит меня выдать больше сведений? Возможно, ты был прав: не бывает бескорыстных поступков.

— Правда, мне нужны сведения. А еще я хочу, чтобы с тобой обращались достойно.

— Рада, что нравлюсь тебе больше, чем Себастьян.

Я улыбаюсь.

Покашляв, Брайс говорит:

— Сейчас ты спросишь про Низвержение, хотя прекрасно знаешь, что мне о нем ничего не известно. Собственный народ меня бросил. – Тут она осекается. – Поздравляю с победой в Состязании, кстати. Я следила за последней охотой в подзорную трубу. Пряталась в это время на острове.