Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 5 – Арина Арская

Малышка испуганно «ойкает», но послушно обвивает мою шею одной рукой, а другой продолжает мертвой хваткой удерживать зайца за его ухо.

Я молча и возмущённо смотрю в надменные, холодные и равнодушные глаза Марка Валентиновича. А тот только вскидывает бровь,, а уголки его губ растягиваются в едва заметной усмешке.

— Вот и правильно, — произносит он, и его голос звучит почти одобрительно. — Вместо того чтобы распускать сопли, займись работой.

А затем он разворачивается и исчезает за тяжелой дубовой дверью. Раздается тихий щелчок, от которого малышка на моих руках вздрагивает.

Я в ярости раздуваю ноздри, вдыхая запах старого дерева и пыли, и пытаюсь прожечь в этой дубовой двери взглядом дыру.

Какой же он… у меня ни одного приличного слова нет, чтобы адресовать его в адрес Марка Валентиновича.

Малышка вздыхает. Она шепчет мне прямо в ухо. — Дедуля у нас злой.

А затем отстраняется и с какой-то взрослой, житейской мудростью смотрит на меня и вдруг улыбается, и от этой улыбки становится и светло, и горько одновременно. — Но внутри он все равно добрый.

— Ты так думаешь? — тихо спрашиваю я, прижимая ее к себе покрепче.

— Я это знаю.

Боже, какие у нее пронзительно-голубые глаза! И какие они печальные. Не по-детски печальные, растерянные. Они так и кричат об одиночестве, о какой-то пережитой трагедии и бесконечной тоске. Такие глаза я видела только у сирот.

Мою глотку схватывает спазм, а сердце пронзает острая, знакомая игла материнской боли.

— Как тебя зовут? — с трудом выдавливаю я.

— Маша, — отзывается малышка и тут же утыкается лицом в бархатную мордочку зайца, пряча застенчивую улыбку. Она смущается!

Это детское смущение, чистое и настоящее, на секунду стирает на несколько секунд всю печаль с ее личика, и глаза становятся просто детскими, любопытными, заинтересованными. Ей тоже хочется узнать, кто я такая.

А я делаю паузу, глядя в эти синие бездны. — Похоже, теперь твоя няня, — пытаюсь улыбнуться широко и дружелюбно, но чувствую, что улыбка выходит кривой и напряженной. — И меня зовут Наташа.

— Няня Наташа, — повторяет Маша, будто пробует слова на вкус. Довольно причмокивает и кивает. — Это хорошо. Ты мне нравишься.

Ее глаза загораются детским озорством, и она шепчет, уже заговорщически: — И дедуле понравилась. Не выгнал.

Я фыркаю, не в силах сдержать улыбку. — Дедуля у тебя прям какой-то... угрюмый бегемот.

Маша хмурит бровки, обдумывая, а затем заливается звонким веселым смехом, повторяя: — Бегемот! Дедуля у нас бегемот!

— Сюда, — шепчет Маша, и ее пухленький пальчик с ямочкой на костяшке указывает на белую дверь в самом конце мрачного коридора.

Я подхожу, обхватываю прохладную фарфоровую ручку и медленно, стараясь не скрипнуть, открываю дверь.

Дыхание замирает. Я оказываюсь в сказке.

Кремовые обои с едва заметным серебристым узором, высокий потолок с лепниной, от которых комната кажется еще светлее. Легкие, почти невесомые шторы колышутся от сквозняка, пропуская в комнату рассеянный дневной свет.

А в центре — огромная кровать с резными колоннами и белым тюлевым балдахином, ниспадающим мягкими волнами. Кровать похожа на ложе принцессы.

Пахнет тут детством — ванилью, мыльными пузырями и ирисками. На полу, словно разноцветные островки после шторма, разбросаны игрушки: плюшевые мишки, куклы с стеклянными глазами, деревянные кубики.