Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 91 – Арина Арская

— Заходи.

Я заглядываю внутрь. Небольшая, но уютная спальня в приятных бледно-розовых и кремовых тонах. На подоконнике — герань, на стене — вышитая картина, на аккуратной табуретке — сложенный домашний халат. Я понимаю, что Татьяна привела меня в свою спальню.

Я оглядываюсь и расплываюсь в самой наглой улыбке.

— Танюша, — шепчу я, поддаваясь к ней ближе, — даже детей не стесняешься? Сразу после обеда? Я, конечно, не против, но…

Татьяна с тихим и угрожающим щелчком закрывает за нами дверь, скрещивает руки на груди и, глядя на меня властным, хозяйским взглядом, отчеканивает:

— Раздевайся. И ложись.

— Ох, Танюша, какая ты шалунья…

Герман говорит это хриплым, нарочито томным голосом и медленно, с преувеличенной театральностью, расстёгивает верхние пуговицы своей дорогой, но помятой рубашки.

Его взгляд пристален, он, конечно, думает, что выглядит сейчас невероятно сексуальным и неотразимым греховодником.

Но реальность куда прозаичнее. У него от недосыпа заплетается чуток язык, глаза подёрнуты пеленой сонливости, а улыбка выходит не соблазнительной, а кривой, немного глупой, прямо как у пьяного.

— Мне все же немного совестно перед твоими детьми, — добавляет он, будто вспомнив о приличиях, и окончательно распахивает рубашку.

Я не свожу с него взгляда и лишь тихо вздыхаю.

Конечно, я смущена. И, конечно же, линия его мощной, покрытой легкой сединой груди, и рельеф напряжённого живота с выступающими кубиками будоражат во мне женское волнение.

Оно, горячее и сладкое, шевелится где-то внизу, но сейчас оно не может конкурировать с другим, более сильным чувством — материнской, женской заботой и лёгким беспокойством.

Мужчина передо мной — как большой, уставший ребёнок, который хочет казаться взрослым и опасным, а сам едва стоит на ногах от усталости и недосыпа.

Возраст у нас сейчас такой, что одна пропущенная ночь может свалить с ног.

Герман медленно стягивает с себя рубашку, поигрывая мышцами и приподнимая брови, и с размаху, как герой бразильского сериала, откидывает её на спинку моего старенького кресла.

— Иди ко мне, моя тигрица, — хрипло заявляет он, и в его голосе слышны помехи от усталости.

Я делаю шаг вперед, скрещиваю руки на груди и говорю твёрдо, словно врачь-реаниматолог:

— Раздевайся и ложись в кровать.

Он замирает с приоткрытым ртом.

— Хорошо, — вдруг соглашается он, и в его глазах вспыхивает азарт. — Для тебя я побуду сегодня послушным мальчиком.

Он лихо и размашисто расстёгивает ремень, и пряжка с громким, властным «клац» отскакивает в сторону. А после одним резким, почти бравадным движением расстёгивает ширинку.

Я сглатываю. По моим плечам и спине бегут предательские волны мурашек. Внизу живота по-прежнему сладко ноет, сжимаясь в тугой, тёплый комок.

Но нет, Таня, сейчас не время для этих горизонтальных игрищ. У меня на Германа совсем другие, куда более практичные планы.

Герман спускает брюки до половины мускулистых бёдер, и они, подчиняясь гравитации, тяжело соскальзывают на пол

И вот он уже стоит посреди моей скромной спальни в носках и чёрных трусах-боксёрах, туго обтягивающих его мощную фигуру.

Он возбуждён, это очевидно. Мой взгляд на секунду задерживается на выпирающем бугре, «солдате в полной боевой готовности», но усилием воли я поднимаю глаза на лицо Германа.