Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 43 – Лилия Тимолаева

— Вы спрашиваете так, словно речь о другой женщине, — сказал он.

Остап перестал дышать шумно. В маленькой весовой стало тесно от молчания.

Я могла сказать что-то неверное. Могла снова выдать себя не тем тоном, не той паузой, не тем способом защищаться. Но отступать было некуда.

— Иногда я сама не понимаю, какой женщиной была раньше, — ответила я. — В городе все рассказывают мне про Соломею Воронову больше, чем помню я сама. Одни говорят, что она мешала мужу. Другие — что молчала. Третьи — что её имя стояло в списке хранительниц. Мне остаётся только читать то, что выжило в бумагах, и решать, кому верить.

Ратмир не ответил. Его лицо не изменилось, но взгляд задержался на мне дольше обычного. Потом он снова склонился над списком.

— Запись нужно скопировать.

— И спрятать подлинник, — добавил Остап. — Если Злата узнает, что имя Соломеи стоит в хранителях, она перевернёт ярмарку по доске.

— Она узнает, — сказал Ратмир. — Возможно, не сегодня. Но слухи уже пошли. Девять мастеров для трёх рядов — это не то, что можно скрыть.

— Тогда надо открыть ряды раньше, чем слухи успеют стать кандалами, — сказала я.

Остап недовольно посмотрел на меня.

— Раньше? У нас навесы дырявые, лавки без петель, колодец через раз даёт воду, второй ряд завален снегом и старыми досками, а под ним, может статься, вход в арку. Мастера ещё не пришли. Пришли только обещания.

— Значит, утром будем превращать обещания в работу.

— А ночью?

Я посмотрела на список. На имя Соломеи, вписанное рукой мужа. На строчку о хранительнице. На старые книги под печатью Ратмира, на ключ “для первого звона”, спрятанный во внутреннем кармане платья.

— Ночью сделаем копии.

Мы писали до тех пор, пока свеча не стала короткой и кривой. Ратмир сверял почерки и ставил маленькие отметки рядом с совпадениями. Остап называл старые прозвища рядов, вспоминал, где стояли ткачи, свечники, резчики, суконницы, колесники, кузнецы. Я переписывала имена, стараясь не думать о том, что в любую минуту по площади могут пройти чужие люди и увидеть свет в весовой.

Ближе к полуночи Ратмир опечатал список вместе со старыми книгами, но копию строки о Соломее я оставила при себе. Не потому, что доверяла бумаге больше людей. Просто эта строчка касалась меня так глубоко, что отдать её в тайник казалось почти невозможным.

Перед уходом я остановилась у двери весовой и оглянулась. На столе остались следы наших рук: крошки воска, угольная пыль, мелкие капли растаявшего снега. Ещё вчера это место было заброшенной избой с пустыми крюками и серой соломой на полу. Теперь оно стало сердцем ярмарки, где старые имена начали возвращаться из темноты.

— Завтра будет хуже, — сказал Ратмир за моей спиной.

— После сегодняшнего Совета я уже не жду, что станет легче.

— Я не о Совете.

Я повернулась. Он стоял в дверях, закрывая собой часть ночной площади. Снаружи ветер гонял снег между рядами, вывеска над воротами покачивалась на цепях, но не светилась.

— Злата не станет спорить с вами о старых книгах там, где есть мои печати, — продолжил он. — Она ударит по доверию. По мастерам. По сбору. По вашему праву говорить от имени ярмарки.

— А у меня есть это право?

Он посмотрел на стол, где лежали опечатанные книги.

— Теперь это вопрос, который многие не захотят задавать вслух.