Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 40 – Лилия Тимолаева

— А кто станет держать книгу? — спросила Рада. — Вы?

Я задумалась. Если книга будет только у меня, мне не поверят. Если у Остапа — скажут, что старые страхи вернулись. Если у Ульяны — Злата ударит по ней первой.

— Три руки, — сказала я. — Одна книга у хозяйки ярмарки. Одна копия у старосты ряда. Одна — в весовой под печатью свидетеля. Записи сверяются каждый вечер.

— Хорошо придумано, — сказал Ефим. — Только хлопотно.

— Честность вообще хлопотная, — ответила Ульяна. — Зато дешевле, чем платить в чужой карман.

Кто-то одобрительно загудел. Савелий покачал головой, но имя своё обратно не забрал.

Из артели мы вышли уже в темноту. Холод ударил в лицо так резко, что глаза заслезились. Люди расходились небольшими группами, унося с собой свои сомнения, обещания и возможность пожалеть к утру. Я понимала: не все придут. Кто-то испугается. Кого-то купят. Кому-то жена или муж скажет, что дети дороже старой ярмарочной правды. И всё же список лежал у меня под накидкой, живой и тёплый от рук тех, кто оставил на нём имена.

Остап шёл рядом и молчал. Ульяна отстала, разговаривая с Радой. Мирон с Настасьей повернули к дому.

— Вы что-то недоговариваете, — сказала я Остапу.

Он даже не сделал вид, что не понял.

— Много чего.

— Начните с главного.

— Главное у каждого своё.

— С северной аркой. Со списком. С тем, почему вы боялись Златы.

Он остановился у тёмного забора. Снег скрипнул под его сапогами. Из ближайшего окна падала полоска света, и в ней было видно, как он устало прикрыл глаза.

— Потому что она не кричит, госпожа, — сказал он. — Те, кто кричит, обычно бьют один раз и уходят. Злата улыбается, а потом у твоего сына не берут работу в гостиный двор, у дочери срывается место у красильщиц, тебе самому предъявляют недоимку за год, в котором ты уже всё оплатил. Я был старостой. Должен был держать людей. А у меня тогда младший внук родился, дочь после родов еле на ногах стояла, зять работу потерял. Мне принесли бумагу: подпиши, что мастера ушли сами, и твою семью не тронут.

Он говорил без надрыва, но каждое слово падало тяжело.

— Вы подписали?

— Нет. Я тогда ещё был гордый. Просто промолчал, когда подписали другие. А потом это оказалось почти тем же самым.

Я не знала, что сказать. Осуждать было легко со стороны. Труднее — стоя рядом с человеком, который уже осудил себя и много лет носил приговор внутри.

— Почему сейчас рассказываете?

Остап полез за пазуху и достал свёрнутый в ткань тонкий пакет. Бумага внутри была плотной, старой, с потрёпанными краями.

— Потому что вчера думал: вы вспыхнете, как вывеска, и погаснете. Сегодня увидел, как эти упрямцы в артели снова достали имена. Значит, может, не зря я это прятал.

Он протянул пакет мне.

— Что это?

— Старый список мастеров. Не тот, что в весовой. Личный. Его вела последняя настоящая хозяйка ярмарки, ещё до вашего мужа. Потом список перешёл к старостам. В нём отмечали не только места, но и право круга: кто держит ряд по работе, кто по наследству, кто по общему доверию.

— Почему он у вас?

— Потому что я украл его из весовой в ночь, когда арку закладывали. Думал, пригодится. Потом испугался, что за него сожгут не бумагу, а людей. Спрятал.

Я взяла свёрток осторожно. Под пальцами бумага казалась хрупкой, но живой. Как всё, что касалось этой ярмарки.