Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 42 – Лилия Тимолаева

— Список настоящий, — сказал Ратмир после долгого молчания. — По крайней мере, совпадает со старыми книгами там, где можно проверить.

Я перевернула лист. На обороте были более поздние записи. Почерк менялся. Некоторые строки добавлялись уже после основного списка, аккуратно, уверенной рукой.

И вдруг среди имён мастеров я увидела своё.

“Соломея Воронова”.

Я замерла.

Имя стояло не в графе владельцев и не рядом с городскими примечаниями. Оно было вписано между “право круга” и “хозяйское поручительство”. Рядом — короткая фраза, от которой у меня похолодели пальцы:

“Принята кругом как хранительница до первого звона”.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Остап наклонился над листом и побледнел.

— Я этого не видел.

— Как вы могли не видеть? Список был у вас.

— Я не разворачивал оборот после той ночи. Клянусь ярмарочным кругом.

Ратмир взял фонарь и поднёс ближе. Свет лёг на строку, выхватил резкий наклон букв, знакомый росчерк, короткую линию в конце. Тело Соломеи отозвалось раньше разума: болью под рёбрами, тяжестью в горле, вспышкой воспоминания — мужская рука над бумагой, перо, пятно чернил у большого пальца, голос Всеволода у окна: “Если со мной что-то случится, не подписывай сразу”.

— Это не мой почерк, — сказала я.

Ратмир смотрел на строку так, словно перед ним открылось дело, которое кто-то слишком долго держал закрытым.

— Да, — произнёс он. — Это писал ваш муж.

Глава 6. Вдова, которой не положено говорить

Слова Ратмира прозвучали в весовой избе спокойно, но от них у меня по спине прошёл холод, совсем не похожий на обычный зимний сквозняк. Я смотрела на строку в старом списке и не могла заставить себя отвести глаза.

“Соломея Воронова. Принята кругом как хранительница до первого звона”.

Хранительница.

Не хозяйка, не вдова, не ошибка покойного мужа, не женщина, которой лучше тихо исчезнуть из города. Кто-то — Всеволод — вписал прежнюю Соломею в самый важный ярмарочный список так, словно она не стояла в стороне, не молчала, не была бесполезной тенью при доме Вороновых. Так, словно её имя имело значение ещё до того, как я пришла в это тело и поставила подпись под актом передачи.

— Почему он это сделал? — спросила я.

Голос вышел ровнее, чем я ожидала, но пальцы всё равно выдавали меня. Я держала край стола так крепко, что старая древесина впивалась в кожу.

Остап медленно сел на лавку возле стены, не сводя глаз со списка. Его широкое лицо стало серым.

— Хранительницу не вписывали просто так, — сказал он. — Это старое правило. Если хозяйка ярмарки не могла открыть сезон сама или если право было спорным, круг выбирал того, кто должен был сохранить имя до первого звона.

— Круг выбирал? — я посмотрела на тёмный лист. — Или человек вписывал от своего имени?

— Человек мог записать только то, что круг принял.

Ратмир поставил фонарь на стол. Свет дрогнул, и тень от его руки прошла по имени Соломеи.

— Но запись сделана Всеволодом Вороновым, — произнёс он. — Значит, он был свидетелем принятия или взял на себя ответственность за него.

— А прежняя Соломея знала?

Я поняла, что спросила слишком быстро, и тут же пожалела. Ратмир поднял на меня взгляд. Не резкий, не обвиняющий, но внимательный. Такой взгляд не хватал за горло, зато заставлял вспомнить каждое неосторожное слово.