Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 44 – Лилия Тимолаева

Я усмехнулась, но усталость помешала улыбке стать живой.

— В этом городе вообще много вопросов не любят задавать вслух.

— Вы задаёте.

— Пока не запретили.

— Уже запрещают, — сказал он и открыл дверь. — Просто пока не нашли удобную форму.

Утром удобная форма нашлась сама.

Я пришла на ярмарку до полного рассвета, с копией списка под накидкой и ключом для первого звона в кармане. Думала, что застану только Остапа, Ульяну и, может быть, самых упрямых из вчерашних мастеров. Но у ворот уже стояли люди.

Не мастера.

Горожане.

Они собрались плотной, недовольной кучкой у главного входа. Женщины с корзинами, двое лавочников из гостиного двора, несколько мужчин в добротных полушубках, мальчишки на заднем краю, пара городских сборщиков с одинаковыми ременными повязками. И почти у каждого было лицо человека, который пришёл не покупать, а требовать объяснений.

На воротах висел новый лист.

Не табличка, не угроза, а аккуратно написанное объявление на хорошей бумаге:

“Вдова Воронова собирает деньги с мастеров без утверждения Совета. Берегите кошельки. Чужой долг не станет общим правом”.

Снизу не было подписи. Зато в углу стоял маленький знак — ветвь с пятью листьями. Не печать Ружинских, нет. Просто рисунок, который каждый мог узнать и никто не мог назвать доказательством.

Ульяна стояла перед воротами, сложив руки на груди. Рада Суконница рядом с ней держала свёрток красок, Мирон — рулон ткани. Федот Коробейник прятался за отцом, сухим мужчиной с длинными пальцами. Остап держал ключ от ворот, но не открывал. Он ждал меня.

— Доброе утро, — сказала я, подходя.

— Доброе? — громко отозвался кто-то из толпы. — Это когда вдовы по ночам списки переписывают, а утром деньги требуют?

Несколько человек загудели.

— Мы деньги не требуем, — сказала Ульяна. — Мы свои места возвращаем.

— Свои? — женщина с корзиной выступила вперёд. — А кто видел эти ваши права? Вчера одна свеча, сегодня уже три ряда, завтра весь город заплатит за ярмарочные долги?

— Никто не заставляет город платить за ярмарку, — ответила я.

— А мастеров заставляете? — крикнул мужчина из задних рядов. — Слышали мы! Вдова собирает открытый сбор, а потом скажет, что всё ушло на долги Вороновых!

Толпа зашумела громче. Я увидела, как Мирон напрягся. Рада прижала к себе краски. Отец Федота взял мальчика за плечо, готовясь увести. Вот так это и работало: не нужно было ломать навесы, если можно было сломать доверие раньше, чем первый молоток ударит по доске.

Остап наклонился ко мне.

— Открывать?

Я посмотрела на лист с ветвью.

— Открывать.

— Сейчас они войдут всей кучей.

— Пусть входят. Площадь больше не для шёпота у ворот.

Остап помедлил, потом вставил ключ в замок. Створка открылась тяжело, с протяжным скрипом. Люди хлынули внутрь, но я не пошла к первой лавке. Вместо этого направилась к каменному кругу в центре площади. Снег ещё лежал на нём тонким слоем, но линии после прошлых вспышек угадывались под белизной, как дороги под затёртой картой.

— Госпожа Воронова! — окликнул меня один из сборщиков. — Совет не разрешал вам устраивать сход.

— Я не устраиваю сход. Я открываю ярмарочную запись.

— При людях?

— Именно.

Я поднялась на край каменного круга. Не в центр — туда пока не хотелось становиться без причины, — а на край, чтобы видеть и ворота, и первый ряд, и лица тех, кто ждал моего промаха. Ветер трепал край накидки, холод пробирался под рукава, но в этот раз я не спрятала руки.