Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 39 – Лилия Тимолаева

Ульяна подошла ко мне и встала рядом. Просто встала — плечом к плечу, перед длинным столом, перед Савелием, кожевником, женщиной с красными руками и всеми, кто ещё минуту назад смотрел на меня как на чужую.

— Я вчера дала имя честному ряду, — сказала она. — Сегодня повторю здесь. Моё место на ярмарке отняли нечестно. Госпожа Воронова сказала это при людях, как обещала. Я не знаю, какая она была раньше. Ту я помню плохо и сердито. Эту вижу второй день. Пока она держит слово.

Остап закашлялся, но на этот раз никто не улыбнулся. В комнате стояло напряжение, в котором решалась не дружба и не любовь, а возможность первого шага.

— Если Ульяна идёт, я тоже посмотрю, — сказала женщина с красными руками. — Рада Суконница. Денег дам мало, зато краски для вывесок — мои. Только чтобы без господских завитушек. Люди должны читать издалека.

— Запишу, — сказала я.

— Ефим Кузнечный, — отозвался кожевник, хотя по имени оказался не кожевником, а кузнецом в кожаном фартуке. — Дам скобы на два навеса и починю петли, если железо найдёте. Денег не дам. Железом и работой возьмёте?

— Возьмём.

— Трифон Колесник, — поднялся худой мужчина у печи. — Могу починить две телеги для подвоза товара. Но если у ворот опять поставят управских, сам с ними спорить не стану.

— Не один будете, — сказала Ульяна.

Савелий долго молчал. Потом поднялся, подошёл к стене, снял с гвоздя узкую резную планку и положил передо мной. На ней были выведены старые буквы его имени.

— Денег не дам, — сказал он. — Не потому, что нет. Потому что пока не верю. Завтра принесу работы на один прилавок и посмотрю, как вы будете держать ряд, когда придёт Злата.

— Принято.

— И ещё, госпожа Воронова. Если обманете, я сам вырежу на ваших воротах слова хуже тех, что там уже были.

— Тогда постарайтесь, чтобы буквы были ровные, — сказала я. — Плохая резьба испортит вид.

В комнате вдруг рассмеялись. Коротко, неровно, но по-настоящему. Савелий прищурился, и на мгновение мне показалось, что он хочет рассердиться, но вместо этого махнул рукой.

— Язык у вас стал опасный.

— Раньше, говорят, был бесполезный. Надо же было что-то менять.

Смех стал громче. Не все смеялись. Но враждебная стена уже дала первую трещину.

Мы писали список прямо на длинном столе. Бумагу дала Рада, чернила нашлись у хозяина артели, перо оказалось расщеплённым, но терпимым. Я записывала имена, взносы, работы, условия. Мирон — три гривны и ткань. Ульяна — свечи, медовый ряд, часть выручки в общий сбор. Аглая, которую обещали позвать, — свечной угол. Рада — краски и сукно для вывесок. Ефим — скобы, петли, работа у навесов. Трифон — телеги и колёса. Савелий — резной товар и стойки для имён. К ним добавились ещё двое: Варфоломей Бочар, готовый дать бочки под горячий сбитень и воду, и Матрёна Нитяная, пожилая женщина, которая сказала, что может привести трёх девок помогать с уборкой, если им позволят торговать плетёными поясами.

Когда девятое имя легло на бумагу, у меня внутри что-то дрогнуло. Девять. Минимум для трёх рядов. Не победа, не гарантия, но первая форма будущего.

— Завтра на площади, — сказала я. — Не все сразу с товаром, если боитесь. Но с именами. Мы повесим дощечки. Откроем запись. Каждый ряд будет иметь старшего мастера, не городского управляющего. Деньги в общий сбор — при свидетелях. Любой новый побор — только после открытого чтения.