Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 37 – Лилия Тимолаева

Остап недовольно крякнул.

— Там половина людей нас видеть не захочет.

— Значит, вторая половина дослушает, — отрезала Ульяна.

На улицу мы вышли уже не втроём. С нами шёл Мирон, неся ткань, Настасья — вопреки его попытке оставить её дома, Ульяна с корзиной свечей, Остап с посохом и я, прижимавшая к груди дощечку Мирона и маленький свёрток с ключом для первого звона. Двое стражников Ратмира держались на расстоянии, но нижний квартал всё равно заметил наше шествие. Из дверей выглядывали женщины, от лавок отрывались мастера, мальчишки бежали рядом, шепча: “Воронова идёт к артели”.

Каждый шаг давался труднее предыдущего. Не из-за усталости — к ней я уже начинала привыкать. Трудно было идти под взглядами тех, кто помнил прежнюю Соломею и не собирался дарить новой ни одного слова доверия вперёд. Я была для них чужой в дорогом траурном платье, с фамилией дома, от имени которого их когда-то выталкивали с ярмарки. И никакой вспыхнувший знак не мог сразу смыть годы молчания.

Старая прядильная артель оказалась длинным низким домом с широкими окнами, за которыми горел тёплый свет. Внутри пахло шерстью, дымом, хлебом и красильными чанами. На стенах висели мотки нитей, у дальней стены стояли скамьи, посередине — длинный стол, покрытый следами ножей, краски и горячих кружек.

Разговоры оборвались, как только мы вошли.

Я насчитала больше двадцати человек. Кто-то сидел за столом, кто-то стоял у стен, кто-то держал в руках незавершённую работу: резную ложку, кожаный ремень, кусок сукна, связку берестяных полос. Лица были разные — злые, настороженные, усталые, любопытные. Но почти у всех в глазах появлялось одно и то же, стоило им узнать меня: вот она, из-за кого можно вспомнить старую обиду.

— Привела? — спросил сухой седой мужчина с ножом в руке. — Ульяна, ты совсем разум растеряла?

— Савелий, если бы я растеряла разум, пришла бы к тебе за советом, — ответила Ульяна. — А я пришла говорить о ярмарке.

Савелий Резной двор. Имя из старой книги. Я узнала его по дощечке, которую держала вчера. Он заметил, как я на него смотрю, и усмехнулся.

— Вспомнили, госпожа? Или подсказали?

— Я нашла вашу дощечку возле первого ряда, — сказала я.

— И что? Пришли вернуть деревяшку, чтобы совесть полегчала?

— Совесть от чужой деревяшки не легчает. Я пришла предложить вернуть место.

По комнате прошёл гул. Кто-то рассмеялся. Женщина с красными от краски руками громко сказала:

— Место? То самое, за которое мы уже платили трижды?

— Не место за новый побор, — ответила я. — Место по старому праву. С открытой записью, с ценой мастера, с общим сбором, который видят все. Без тайных платежей Савватию Кривцу, без переписанных долгов, без пустых номеров вместо имён.

Имя Савватия сработало лучше громкой речи. Разговоры стихли. Несколько человек переглянулись.

— Кривец здесь при чём? — спросил плотный мужчина с кожаным фартуком.

— При том, что в старых книгах его рукой или по его приказу менялись записи. Места переходили в резерв городской управы, сборы росли втрое, часть платежей уходила через торговый дом Ружинских. Книги найдены в весовой. Опечатаны печатью княжего пристава.

— Пристав теперь ваш ручной? — бросил Савелий.

— Нет. И вряд ли когда-нибудь станет. Он следит за тем, чтобы Совет не смог сказать, будто книги подменили.