Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 36 – Лилия Тимолаева

— Очень просто. Был ряд. Были мастерские под аркой. Были старые кладовые, где хранили общие печати, дощечки, договоры и праздничные фонари. Потом случился пожар в северном складе, хотя гореть там было нечему, кроме пустых ящиков. После пожара Совет сказал, что место опасное, велел вход заложить, а в новых бумагах оставил только второй торговый ряд наверху. Всё, что под ним, будто сгрызли мыши вместе с памятью.

Мирон Ткач стоял рядом с полкой, где раньше лежала его именная дощечка. Лицо у него стало закрытым, но я видела, как пальцы мяли край рабочей рубахи. Его жена, которую Ульяна назвала Настасьей, больше не садилась за станок. Мальчик у стола прижимал к груди клубки нитей и смотрел на нас так внимательно, словно понимал: взрослые произносят слова, из-за которых завтра в доме может стать опаснее.

— Почему вы раньше не сказали? — спросила я Остапа.

Он усмехнулся, но без прежней колючести.

— Кому? Прежней вам? Она бы побледнела, закрыла дверь и сказала, что ничего не может. Вашему мужу? Он сам до этого докопался. Совету? Совет и велел заложить. Злате Ружинской? Она бы прислала людей замуровать ещё раз, вместе со мной.

— Значит, вы молчали.

— Молчал.

Он не стал оправдываться. Сказал прямо, и от этой прямоты стало больнее. Я смотрела на него, на Ульяну, на Мирона, и в каждом лице видела одно и то же: у каждого здесь была своя правда, свой страх, своя усталость от борьбы, которую они проиграли ещё до моего появления.

Мне хотелось потребовать, почему они не сопротивлялись сильнее, не собрались все вместе, не пошли на площадь, не потребовали справедливости. Но я уже один раз стояла перед Советом и знала, как выглядит власть, когда у неё есть печати, деньги и умение говорить ласковым голосом перед тем, как отнять последнее. Людей ломают не одним ударом. Их загоняют платежами, слухами, запретами, пустыми обещаниями, пока каждый не решает, что один он всё равно не выстоит.

— Тогда теперь скажете мне всё, — произнесла я. — Не по кусочкам, не после того, как я случайно найду ключ или запись. Всё, что знаете о северной арке, старых договорах и людях, которых вычеркнули.

Остап нахмурился.

— Вы требовать пришли?

— Нет. Просить. Но просить честно. Если я должна отвечать перед Советом, мне нужна правда. Если вы хотите вернуть ряды, вам придётся перестать прятать её по домам.

Мирон положил на стол три серебряные гривны. Монеты звякнули глухо, по-деловому. Потом рядом легла его дощечка.

— Я позову Савелия, — сказал он. — Резной двор рядом, через две улицы. Только предупреждаю: он вас с порога проклянёт.

— Уже привычно, — сказала я.

Настасья подошла к сундуку у стены, достала свёрток плотной синей ткани и положила перед мужем.

— И это бери, — сказала она. — На два прилавка не хватит, на один хватит точно. Если уж возвращаться, то не с пустыми руками.

Мирон посмотрел на неё с такой благодарной досадой, что я отвела глаза. В этом коротком взгляде было больше близости, чем во всех воспоминаниях Соломеи о браке с Всеволодом. От этой мысли стало неловко и горько.

Ульяна завязала свёрток, будто командовала здесь с рождения.

— Пойдём все вместе. По одному нас уже вычёркивали. Пусть теперь смотрят на нас кучей.

— Куда? — спросила я.

— В старую прядильную артель. Там вечером собираются те, кто не хочет платить перекупщикам за место у чужого окна. Если хотите говорить с вычеркнутыми, лучше места не найдёте.