Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 34 – Лилия Тимолаева

— Почему он?

— Потому что его место забрали первым после моего. И потому что у него язык длинный. Если поверит, к вечеру поверит вся улица. Если не поверит, тоже вся улица узнает.

— Обнадёживает.

— А вы думали, ремесленников пряниками вернут?

Мы пошли втроём: я, Ульяна и Остап. Двое стражников Ратмира держались далеко, как и было обещано, хотя нижний квартал всё равно заметил их почти сразу. Ульяна ворчала, что стража отпугнёт людей. Остап отвечал, что без стражи меня могут запереть в чьём-нибудь сарае до окончания семи дней. Я слушала их перепалку и думала, что странным образом она придавала сил. В ней было что-то домашнее, настоящее, не похожее на вежливые удары Совета.

Мирон Ткач жил на улице Суровой Нити. Его дом был длинным, с пристроенной мастерской, из окон которой тянулись полосы тёплого света. Внутри стучал ткацкий стан. Ритм был ровным, упрямым, как сердце человека, привыкшего работать даже тогда, когда злится на весь город.

Дверь нам открыл мужчина лет сорока с широкими ладонями и седой прядью у виска. Он увидел Ульяну, кивнул, увидел Остапа — нахмурился, увидел меня — хотел закрыть дверь.

— Нет, — сказал он.

— Все сегодня с этого начинают, — заметила я.

— Значит, умные люди.

Ульяна поставила ногу у порога так уверенно, что дверь не сдвинулась.

— Мирон, не ломай дверь. У тебя петли дороже гордости.

— А у неё что дороже? — Он кивнул на меня. — Имя Вороновых?

— Я пришла не за именем Вороновых, — сказала я. — Я пришла за вашим.

— Моё имя уже однажды повисело у вас на ярмарке. Потом его сняли и бросили, как мусор.

— Я нашла вашу дощечку.

Он замолчал. В глубине мастерской ткацкий стан перестал стучать. Кто-то ещё слушал.

— Где? — спросил Мирон.

— Возле пятой лавки первого ряда. Сломанной она не была.

— Великое утешение.

— В старой книге сборов ваша запись была изменена. Сначала место сохранялось до первого звона. Потом другой рукой написали, что вы не явились.

Мирон открыл дверь шире. Лицо его не стало дружелюбнее, но теперь он слушал.

— Кто показал книгу?

— Остап открыл тайник. Ратмир Соколецкий опечатал записи.

— Пристав? — Он перевёл взгляд на Остапа. — Это правда?

— Правда, чтоб ей пусто было, — буркнул Остап. — И про книгу, и про печать.

Мирон отступил, пропуская нас в сени. Мастерская оказалась большой, тёплой, с двумя станами, мотками нитей, полками с тканью и лавкой у стены. За вторым станом сидела женщина с усталым лицом и внимательными глазами. На полу мальчик лет десяти разбирал клубки по цветам. Увидев меня, он спрятал руки под стол.

Я остановилась у порога мастерской, не проходя глубже без приглашения.

— Совет требует пятьдесят гривен обеспечительного сбора за семь дней, — сказала я. — Если я не внесу, ярмарку заберут. Если внесу одна, они скажут, что это прихоть вдовы. Мне нужны мастера, которые заявят права на места и внесут посильный сбор открыто. Не мне в руки. В книгу честного ряда.

Мирон рассмеялся. Смех был коротким и жёстким.

— Посильный? Когда у меня два года нет ярмарочного места? Когда мои ткани берут перекупщики за половину цены, потому что в гостиный двор меня не пускают без лишней платы? Вы пришли к тем, кого обобрали, просить деньги?

Слова были справедливые. От них хотелось отступить. Но если бы я искала лёгкие двери, не пришла бы в нижний квартал.