Книга Попаданка для конунга, страница 33 – Хелен Гуда

«Простуда? Грипп?» — лихорадочно перебирала я скудные познания. Но при простуде обычно был кашель, насморк. Он же просто лежал, погруженный в глухой безмолвный бой. Я осторожно откинула простыню ниже, осматривая его руки, плечи. На коже не было сыпи, лишь бледность и та сухость. Мне пришлось напрячь все силы, чтобы перевернуть его на бок с помощью Герды, поддержавшей его неподвижное тело. На спине тоже не было видимых ран, только напряженные мышцы.

— Дышал ли он ртом? Хрипел? — спросила я у Хельги, уже по привычке проверяя признаки пневмонии, которые я когда-то вычитала в интернете, ухаживая за собой во время очередного сезонного вируса.

Хельга покачала головой.

— Нет. Дышит тихо, но… тяжело. Как будто ему не хватает воздуха, даже когда он не двигается.

Это не сходилось. Я снова наклонилась, прислушалась к его дыханию, положив ухо к груди. Хрипов не было, но ритм был сбитым. И снова этот горьковатый, не травяной, а скорее… металлический привкус в воздухе рядом с ним.

— Его имя? — спросила я, отрываясь. Мне нужно было как-то обозначить его в голове, перестать видеть просто больного. Это помогало думать.

Хельга молчала секунду, ее взгляд скользнул по лицу мужчины.

— Торвальд. Названый сын нашего ярла Хроальда.

Названый сын. Значит, не родной, но близкий, почти как свой. Этим объяснялась ее скрытая тревога и то, что его укрыли здесь, в глубине дома, а не в общем зале.

— Как он оказался на берегу? Что делал? — тихо спросила я, уже догадываясь об ответе.

— Никто не знает, — жестко сказала Хельга. — Харальд нашел его одного. Лежал у кромки воды, как выброшенный штормом. Почему он был там один, что делал… это нужно узнать. Поэтому ему нужно прийти в себя. И рассказать.

Ее слова висели в воздухе, тяжелые, как свинец. Это была не просто просьба вылечить человека. Это был приказ добыть информацию, жизненно важную для безопасности усадьбы и, возможно, для самого Харальда. На меня снова смотрели не как на странную гостью, а как на инструмент. Единственный, что был под рукой.

Хельга шагнула ближе, ее тень накрыла и меня, и лежащего Торвальда.

— Ты можешь ему помочь? — спросила она. Вопрос звучал не как просьба о милосердии, а как требование отчета о возможностях ресурса.

Я посмотрела на свои руки, лежавшие на груди Торвальда. Они чувствовали его жар, неровный стук сердца под ребрами. Я не была врачом. Я была оболочкой с обрывками чужой памяти и своими доморощенными познаниями из эпохи антибиотиков и парацетамола. Здесь, в этом мире, все это было бесполезно.

Но я смотрела на его лицо, искаженное внутренней болью, на сжатые кулаки, на тихий непрекращающийся бой. Я чувствовала на себе взгляд Хельги — жесткий, ожидающий. И взгляд Герды, полный надежды и страха.

Отказаться — значило признать свою бесполезность. А бесполезных здесь, похоже, не держали.

Я глубоко вдохнула, запах болезни заполнил легкие.

— Не знаю, — сказала я честно, поднимая на Хельгу взгляд. В ее глазах мелькнуло разочарование, готовое смениться холодным презрением. — Но… я могу попытаться. Мне нужны травы. Не те, что дают от жара. Другие. Те, что… очищают. И комната должна проветриваться, этот спертый воздух ему только вредит. И… чистая вода. Много воды.

Я говорила, опираясь на смутные ощущения, на крохи знаний из глубины этой чуждой мне памяти и на простейшую логику: снижать температуру, выводить токсины, поддерживать силы. Это был прыжок в неизвестность. Но это было действие.