Книга Попаданка для конунга, страница 32 – Хелен Гуда

Хельга не стала возражать, лишь коротко мотнула головой и двинулась вглубь дома, прочь от шумной горницы и тепла очага. Мы шли по узкому, слабо освещенному коридору, мимо запертых дверей и кладовых. Воздух становился прохладнее, пахло старой древесиной, пылью и… чем-то еще. Слабым, но отчетливым запахом пота, боли и сушеных трав.

Хельга остановилась у низкой массивной двери в самом конце коридора. Она обернулась, и ее взгляд скользнул сначала по Герде, потом задержался на мне.

— Не пугайся, он живой, — сказала она, и мне уже стало страшно именно от этого предупреждения.

Она толкнула дверь. Комната была маленькой, с одним узким окном, затянутым промасленной кожей. Воздух здесь был густым и спертым. В углу тлели угли в небольшой жаровне, давая скудное тепло и слабый свет. И на низкой широкой постели из шкур и грубого полотна лежал мужчина.

Он был без сознания. Его лицо, осунувшееся и покрытое испариной, казалось восковым в полумраке. Его волосы слиплись на лбу. Он дышал неровно, прерывисто, и время от времени его тело вздрагивало, словно его колотило от холода. Под тонкой шерстяной простыней угадывались очертания крупного, но сейчас очень ослабленного тела.

Я замерла на пороге.

— Он ранен? — тихо спросила я, не отрывая взгляда от его лица.

— Нет, — ответила Хельга, подходя к ложу. Ее движения были резкими, но в них читалась странная сдержанная нежность. Она поправила простыню на его плече. — Харальд привез его. Подобрал на берегу, когда с обходом земель ездил. Он не просыпается. Только вот так… горит и бормочет.

Она повернулась ко мне. В свете углей ее лицо казалось вырезанным из темного камня.

— Вот ты мне и скажи, — произнесла она медленно, вкладывая в каждое слово весь груз своей тревоги и ожидания. — Болен ли он? И выживет ли?

Ее вопрос повис в тишине комнаты, нарушаемой только хриплым дыханием незнакомца. Герда притихла за моей спиной, ее рука невольно сжала край моего платья.

Я подошла ближе. Запах стал отчетливее: жар, сухая кожа, сладковатый, неприятный запах лихорадки. И еще что-то… горьковатое, травяное. На тумбе у ложа стояла глиняная кружка с остатками какого-то отвара и влажная тряпица.

Мои ноги сами понесли меня к постели. Я не знала, что делать. Не знала, как лечить. Но я опустилась на колени рядом с ложем, как будто так и должно было быть.

Осторожно, почти не дыша, я прикоснулась к его лбу. Кожа была сухой и обжигающе горячей. Пульс на шее, когда я нащупала его пальцами, бился часто и неровно, как у загнанной птицы.

— Воды, — тихо сказала я, и Герда тут же метнулась к кувшину в углу.

Я взяла влажную тряпицу, начала осторожно протирать его виски, шею. Движения были плавными, уверенными. Не моя уверенность. Уверенность этих рук, этой мышечной памяти, которая сейчас говорила громче любого голоса разума.

Потом я потянулась к кружке, поднесла ее к носу, втянула запах. Полынь, тысячелистник… что-то еще, горькое, знакомое. Стандартный отвар от жара. Но он явно не помогал.

Я отставила кружку и снова приложила ладонь к его лбу, а затем к щекам. Жар был сухим, без испарины, что казалось мне странным. В моем мире, в моей прошлой жизни я не раз болела с высокой температурой. Помнила, как тело обливалось потом, как знобило. Здесь же было иначе: он горел изнутри, словно раскаленный камень, завернутый в сухую кожу.