Книга Пышное счастье для сурового капитана, страница 7 – Юлия Обручева

Я стою в оцепенении еще с минуту.

Злость, которая кипела во мне последние дни, испаряется, оставляя после себя только ледяную пустоту и острую, щемящую жалость.

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и шагаю к двери двадцать пятой палаты.

Толкаю тяжелую белую створку.

В палате полумрак — жалюзи опущены.

Единственный звук — мерный, ритмичный писк кардиомонитора.

Этот звук так похож на пульсацию приборов в моей диспетчерской, но сейчас он измеряет не абстрактную статистику, а удары его сердца.

Артем лежит на высокой функциональной кровати. И от того идеального, невыносимо самоуверенного капитана, который насмехался надо мной на кухне, не осталось почти ничего.

Его правая нога закована в громоздкую металлическую конструкцию аппарата Илизарова и подвешена на ремнях. Правая сторона лица и шея скрыты под белыми повязками, сквозь которые проступает желтоватая мазь. Левая рука в гипсе. На обнаженной, покрытой синяками и ссадинами груди крепятся датчики. Он кажется меньше и таким уязвимым.

Я тихонько прикрываю за собой дверь. Писк монитора чуть учащается.

Он медленно открывает единственный не закрытый повязкой глаз. Мутный, тяжелый от обезболивающих взгляд фокусируется на мне не сразу. Я вижу, как напрягаются его челюсти.

Он ждал Диану. А пришла неповоротливая панда Соколова.

— Пришла... добить? — его голос — это сиплый, едва различимый шепот. Потому что связки обожжены дымом. Даже эта короткая фраза дается ему с явной болью.

Я подхожу ближе, ставлю термос на тумбочку и придвигаю стул к самой кровати.

Сажусь, глядя ему прямо в глаз. В нем плещется коктейль из физической муки, уязвленной гордости и ожидания удара.

Он помнит мои последние слова перед пожаром. «Если вы потеряете форму, от вас ничего не останется». Я сама напророчила ему этот ад.

Чувство вины раздирает меня на части. И я едва держусь, чтобы не зарыдать в голос.

— Пришла посмотреть, не разучился ли ты язвить, капитан, — тихо отвечаю я.

Мой голос звучит ровно, по-диспетчерски спокойно. Я знаю, что жалость его сейчас убьет вернее любого огня.

— Оказывается, нет. Жить будешь.

Артем пытается отвернуться, уставиться в потолок, но даже это крошечное движение заставляет его стиснуть зубы с приглушенным стоном.

— Уходи, Лера.

— Не дождешься.

— Диана... она... — он сглатывает, и я вижу, как дергается его кадык. Он пытается сохранить остатки достоинства. — Она скоро вернется. Тебе не стоит здесь быть.

— Диана не вернется, Артем, — говорю я непреклонно. — Я видела ее в коридоре. Она ушла насовсем.

Писк кардиомонитора становится сбивчивым.

Артем закрывает глаза.

Его лицо искажается гримасой — и я не знаю, чего в ней больше: физической боли от сломанных костей или агонии от предательства.

Огромная, тяжелая слеза, которую он не в силах сдержать, выкатывается из-под ресниц и теряется в бинтах.

Это зрелище бьет меня под дых сильнее, чем удар кулаком. Капитан Громов, железный человек, плачет.

Я не говорю банальных «мне жаль» или «она тебя не стоит». Я просто протягиваю руку и осторожно, невесомо накрываю своей теплой, пухлой ладонью его здоровые пальцы, лежащие поверх простыни.

Он вздрагивает, но не отстраняется.

Наоборот, спустя несколько долгих, оглушительно тихих секунд его пальцы слабо сжимают мою руку.

— Знаешь, — шепчу я, глядя на наши сцепленные руки, — когда балка рухнула, и эфир замолчал... у меня чуть сердце не остановилось. Больше никогда так не делай, слышишь?