Книга Пышное счастье для сурового капитана, страница 8 – Юлия Обручева

Артем тяжело выдыхает, не открывая глаз. Его хватка на моей руке становится чуточку крепче.

— Я принесла бульон, — добавляю я, и мой голос наконец-то предательски дрожит. — И я никуда не уйду, пока ты его не съешь. Привыкай, капитан. Теперь я буду твоим самым страшным кошмаром.

В уголках его потрескавшихся губ мелькает тень слабой, измученной улыбки. И в этой пропитанной медикаментами палате, между нами впервые не остается места для сарказма и подколок.

Палата номер двадцать пять постепенно становится моим вторым домом.

Проходит три недели. За это время я выучиваю наизусть скрип каждой половицы в коридоре травматологии, график дежурств медсестер и точное время, когда солнце на полчаса заглядывает в окно Артема, ложась золотистым квадратом на измятую простыню.

Мои дежурства теперь заканчиваются одинаково: я снимаю форменную рубашку, надеваю свой безразмерный уютный свитер, забираю из дома очередной контейнер с едой и еду к нему.

Дождь методично барабанит по стеклам автобуса, смывая с города последние краски осени, но внутри у меня почему-то тепло.

Я тихо толкаю белую дверь палаты.

Артем не спит. Он полулежит, откинувшись на подушки.

Аппарат Илизарова на ноге выглядит все так же пугающе, но бинтов на лице стало меньше, обнажив красные, заживающие рубцы на скуле.

Он осунулся.

Идеальные мышцы, лишенные тренировок, немного спали, лицо заострилось.

Но для меня сейчас, в этой тускло освещенной палате, он кажется парадоксально красивее, чем раньше. Он стал настоящим.

— Опять углеводы, Соколова? — его голос звучит хрипло, но в нем больше нет того едкого яда. Только измученная нежность.

— Хуже, капитан, — я улыбаюсь, придвигая свой привычный стул к кровати. — Сегодня домашние тефтели в томатном соусе и картофельное пюре. Настоящая калорийная бомба. Планирую окончательно разрушить ваш мышечный каркас.

Уголки его губ чуть вздрагивают в подобии улыбки.

Левая рука все еще в гипсе, а правой, исколотой капельницами, он двигает с трудом. Я вижу, как он морщится от боли, пытаясь дотянуться до стакана с водой на тумбочке.

— Стой. Я сама.

Я перехватываю стакан, приподнимаю его голову, подкладывая ладонь под затылок.

Его волосы, отросшие за эти недели, щекочут мне кожу.

От него пахнет больницей, медикаментами и каким-то неуловимым, терпким мужским теплом, от которого у меня каждый раз замирает сердце.

Я осторожно пою его, стараясь не задеть повязки. Наши лица так близко, что я вижу свое отражение в его потемневших, серых глазах.

Он смотрит на меня не отрываясь без насмешки.

— Я тяжело к этому привыкаю, — произносит он вдруг, когда я ставлю стакан обратно.

— К моим тефтелям? — пытаюсь отшутиться я, открывая контейнер. Комнату мгновенно заполняет одуряющий запах домашней еды, вытесняя больничный дух.

— К тому, что я беспомощный кусок мяса, — жестко отрезает Артем.

Он отводит взгляд, челюсти сжимаются. Гордость — это то, что заживает у мужчин медленнее всего.

— И к тому, что ты возишься со мной каждый день. После всего, что я тебе наговорил.

Я замираю с ложкой в руке. Воздух в палате вдруг становится густым и тяжелым.

— Выключи командира, Громов, — тихо говорю я, зачерпывая пюре и поднося ложку к его губам. — Открывай рот.

Он послушно ест. Мы молчим несколько минут, нарушаемых только стуком ложки о пластик и шумом дождя за окном.