Книга Офицер Моего Сердца, страница 20 – Ольга Дашкова

Постоял так. Дышал.

Хорошо, все хорошо да, это правильно думал, пока держался за косяк и ждал когда отпустит. Боль снаружи — это правильно, это знакомо. Я умею дышать сквозь нее, считать до десяти, ждать, снаружи я все умею.

Вот та, что внутри, с той болью я так и не научился справляться.

До своей комнаты добрался медленно. Держась за стену коридора, Людмила Сергеевна не видела, была у соседки, слава богу. Не хотел чтобы видела. Она посмотрит и все поймет, у нее такие глаза, материнские, которые видят сквозь.

Добрался, закрыл дверь, доковылял до кровати, лег.

Полежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, я его уже наизусть знаю за эти дни. Нащупал в кармане штанов таблетки, обезболивающие, всегда с собой, это новая привычка, таскать с собой таблетки, даже не знаю, пройдет она или нет. Закинул в рот две, проглотил не запивая.

Врач в госпитале говорил спокойно, они умеют говорить спокойно, это их навык, не жестокость, что колено собирали долго. Что связки, что нерв, что хорошо вообще, что нога есть, бывает хуже, видели хуже. Что о прежней нагрузке можно забыть. Что задания, он сказал «задания» таким голосом, как говорят «покойник» это закончилось.

Я лежал тогда, слушал его и думал, что все правильно. В гонке со смертью, она почти выиграла. Почти. Осталось это колено и этот нерв и эта трость, которую я забыл у скамейки во дворе. Почти выиграла, но не совсем.

Обидно ей, наверное, думал это и не понимал сам, смешно мне или нет.

Трус.

Слово застряло в голове и не уходило. Я его гонял, туда, подальше, в ту часть, где держат вещи, которые не нужны прямо сейчас. Оно не уходило.

Потому что я никогда не произносил его вслух. Даже внутри не произносил. Есть слова которые нельзя говорить, потому что сказать— значит признать. А признать — значит с этим что-то делать. А делать было нельзя. Тогда нельзя, сейчас нельзя, тем более сейчас.

Она невеста.

Успешная, красивая, с работой которую любит и которая ей идет, я видел как она работает, видел ее лицо когда она читает документы, там такая живая сосредоточенность. С красивым кольцом на пальце, с жизнью, которую она заслужила.

Именно такой она и должна быть. Именно так. Без меня.

Что я мог ей дать двенадцать лет назад? Неизвестность? Чтобы она стала женщиной, которая ждет и не знает — ждать еще или уже все. Что могу дать сейчас? Это колено. Этот нерв. Таблетки в кармане спортивных штанов. Ночи когда я просыпаюсь не здесь, не в этой комнате, не в этом году, в совсем другом месте, с запахом горелого и со звуком которого нет, но я его слышу.

Это — не подарок.

Это — то, от чего уходят. И правильно делают.

Закрыл глаза. Давно научился отрешаться от боли. Не уходить в сон, просто отключать верхний слой. Там, на заданиях, когда ждешь и не знаешь, сколько ждать и выйдешь ли вообще, это умение спасало. Лежишь в темноте, боль есть, холод есть, все есть, но ты чуть в стороне от этого. Ты наблюдаешь.

Закрыл глаза и начал как всегда.

Увидел ее.

Не ту, не сегодняшнюю, со злыми глазами и тихим «трус» в лицо. Ту — другую. Которую я носил в себе двенадцать лет как носят что-то ценное и хрупкое, в самом дальнем внутреннем кармане, там, где не потеряется и никто не увидит.

Комната. Письменный стол у окна. Настольная лампа, желтый круг света. Юля сидит над тетрадкой, что-то решает, думает, грызет кончик ручки. Светлые волосы распущены, падают на щеку. Она убирает их за ухо привычным жестом, не глядя, и смотрит в окно секунду, задумывается о чем-то своем.