Книга Офицер Моего Сердца, страница 18 – Ольга Дашкова

Но я не смотрела на ногу. Я смотрела на его спину.

Широкую, загорелую — и всю, от лопаток до поясницы, в шрамах. Не один, не два, их было много, я даже с такого расстояния их разглядела. Они были разные. Один длинный наискосок, старый, почти белый, давно зажил. Несколько поменьше, россыпью, справа. И один, скорее всего новый, еще розовый, чуть ниже лопатки, аккуратный, хирургический.

Я стояла и смотрела.

Ком в горле поднялся так быстро, что я не успела его остановить. Просто стоял там и мешал дышать. Я думала о том, что каждый из этих шрамов, это был момент, когда его могло не стать. Вот этот длинный — что это было? Вот этот новый, розовый — это то самое ранение, из-за которого трость?

Сколько раз за двенадцать лет он мог не вернуться? И я бы не знала. Ничего бы не знала и не видела. От этого стало физически больно.

Мне захотелось подойти, просто дойти до этой скамейки и коснуться его спины ладонью, вот этого длинного старого шрама, тихо, без слов. Просто… коснуться. Потому что я не умела иначе сказать то, что у меня было в горле и что не помещалось ни в какие слова.

Но не сдвинулась с места. Стояла как приросшая. Смотрела.

Артем перестал двигаться.

— Не надо меня жалеть, — сказал, не обернулся. Сказал в пространство, в сад, в яблони. Как будто у него на затылке были глаза и он все это время знал что я здесь.

Что-то во мне щелкнуло.

— Никто тебя не жалеет, — голос ровный, даже я удивилась насколько ровный он был снаружи. Внутри у меня все горело и кричало.

— Юля…

— Нет, — шагнула с порога во двор. — Ты сам себя жалеешь двенадцать лет. Прячешься за опасными заданиями, лезешь туда, куда другие не просятся, ищешь — что ищешь, Артем? Думаешь, я не понимаю? Влад говорил. Не про тебя, просто говорил, а я слушала и понимала. Ты нарочно. Нарочно лез под пули, потому что так проще, чем просто сказать что чувствуешь.

Артем замер, но так и не повернулся ко мне.

— Можно было прийти и сказать. Не в восемнадцать — позже. В двадцать, в двадцать два, в любой момент за двенадцать лет. Просто прийти и сказать. Но ты выбрал контракты. Ты выбрал рисковать собой. И теперь сидишь с этой ногой и думаешь что это судьба, что это правильно, что так и должно быть.

Пауза.

— Это не судьба, Артем. Это трусость.

Обернулся, медленно, даже осторожно.

А когда я увидела его лицо, на секунду пожалела что сказала. Не потому что неправда. Правда, я в этом не сомневалась. Но лицо у него было такое, какое я не видела никогда. Желваки на скулах побелели. Глаза злые, по-настоящему злые, не холодные, именно злые, живые, с огнем.

Резко встал, оперся на скамейку, без трости, нога явно не обрадовалась, но он не показал этого, ни звука, ни гримасы.

— Не тебе, — сказал тихо и от этой тихости стало страшнее, чем от крика, — не тебе говорить мне что я выбрал и зачем. Ты ничего не знаешь.

— Я знаю достаточно…

— Ты ничего не знаешь! — вот теперь голос поднялся, еще не крик, но уже на грани, и от этого звука у меня что-то сжалось в груди. — Ты приезжаешь сюда с этим своим взглядом, с этой жалостью которая торчит из каждого слова, из каждого чертового взгляда. Думаешь, я не вижу? Думаешь, я не чувствую как ты смотришь? Думаешь, я не слышу сколько в твоем молчании слов? Мне не нужна твоя жалость. Мне вообще от тебя ничего не нужно. — Артем неровно, с усилием шагнул ко мне, злость делала его больше, — езжай к своему жениху, готовься к свадьбе.