Книга Офицер Моего Сердца, страница 23 – Ольга Дашкова

Я медленно опустила полотенце на столешницу. Стояла и смотрела на маму. На ее профиль, она все еще смотрела в раковину, в воду, в тарелки, с тем выражением человека, который сказал трудное и теперь ждет как оно приземлится.

Она была совершенно искренна. Вот что я понимала пока смотрела на нее, она абсолютно искренна, она говорит то что думает, она думает что говорит правильно, что помогает мне.

И именно это — было невыносимее всего.

— Калека, — повторила я.

Мама наконец посмотрела на меня.

— Юль, я не в обидном смысле…

— В каком смысле тогда? — голос у меня оставался ровным. Я это отметила отдельно, голос ровный, руки спокойные, снаружи все в порядке. Внутри горело, но снаружи был порядок. — Ты сказала «считай, калека» — в каком это смысле, мама, если не в обидном?

— Я имела в виду, что ему сейчас тяжело, что нога не восстановится до конца, что…

— Он во дворе в среду делал упражнения, — сказала. — Один, без трости, на земле. С этой ногой которая не восстановится до конца. Молча, без жалоб. Ты это видела?

— Ну...

— Не видела, — я взяла полотенце, аккуратно повесила его на крючок. — Ты не видела. А слово — сказала.

— Юля, я хочу чтобы ты была счастлива…

— Счастлива, но не с калекой.

— Юля…

— Я знаю что ты хочешь, — перебила, услышала в собственном голосе что-то острое, что вышло само, без разрешения. — Я знаю что ты хочешь мне добра. Вы все хотите мне добра. Ты, папа, Влад. Вы все знаете, все видели, все хотели добра — и молчали годами. А теперь ты стоишь на кухне и говоришь мне шепотом, что он калека и мне такой не нужен. Ты понимаешь как это звучит, мама? Ты понимаешь, что ты только что сделала?

Мама смотрела на меня, молчала, поджав губы.

— Он пришел к нам в дом как раненый человек, которому некуда идти. Влад попросил. Ты согласилась. Это было правильно и хорошо, — я говорила медленно, потому что если говорить медленно, то не сорвешься. — А теперь ты стоишь и говоришь про него «калека» вполголоса пока он в десяти метрах отсюда. Это не забота обо мне, мама. Это что-то другое. Это лицемерие, мама.

— Юленька…

— Все хорошо, — сказала. — Обед был вкусный, спасибо. Папины шашлыки как всегда великолепны.

Я взяла со стола свою чашку с недопитым чаем, поставила в раковину, вышла, тихо закрыв за собой дверь.

В саду было хорошо, тихо, запах травы и нагретого дерева от старых качелей. Я дошла до конца участка и встала у забора и смотрела на чужие огороды и думала о слове «калека», о том каким голосом оно было сказано, как аргумент, как пункт в списке.

Думала о его спине в шрамах. О том как он сидел на скамейке и работал с ногой, которая не слушается, методично, упрямо, в полной тишине. Думала: если кто-то и может называть его этим словом, то не человек который видел его только за обеденным столом.

Может быть даже — вообще никто.

— Юля.

Глеб пришел тихо, по траве не слышно шагов. Встал рядом, чуть в стороне, смотрел туда же куда я, на соседские ровные грядки, на чужую тихую жизнь за забором. Помолчал. Он умеет молчать рядом, это тоже его качество, хорошее.

— Кто он тебе, Юль? По-настоящему — кто?

Я не ответила. Он не торопил. Но мы оба знали о ком вопрос.

И это молчание — его терпеливое, мое застывшее, висело между нами в воздухе, теплом и неподвижном, как бывает в июне, перед тем как что-то меняется. Мы оба его слышали. Мы оба знали, что оно значит.