Книга Офицер Моего Сердца, страница 19 – Ольга Дашкова

Я не двигалась. Горло горело. Глаза горели. Я сильно, до вкуса крови кусала губу изнутри, потому что нельзя было сейчас, нельзя было при нем. Я не дам ему этого, не дам.

Смотрела на мужчину. На эти злые глаза, на побелевшие скулы. На шрамы на груди, спереди их тоже было несколько, я только сейчас заметила.

Думала, да, сейчас больно. Сейчас больнее, чем в восемнадцать в коридоре. В восемнадцать он сказал тихо, без злости, почти мягко: «не может быть ничего». Это была боль чистая, как порез. Сейчас — рваная. Другая.

Отвернулась. Смотрела на старые качели у забора окрашенные зеленой краской. Потом повернулась обратно. Посмотрела прямо, не отводя взгляда ему в глаза.

— Нет, — сказала тихо, очень тихо, но он услышал, я видела по тому, как чуть изменилось его лицо. — Нет. Я не любила тебя, Гайдаров. Я не могла любить труса.

Развернулась, пошла через двор к задней калитке, мимо яблонь, мимо качелей. Калитка открылась с первого раза, петли смазаны, папа следит за такими вещами. Шла к машине и не оборачивалась.

Отъехала от дачи метров триста, съехала на обочину, заглушила мотор. Положила руки на руль, уткнулась в них лицом и заплакала. Вложив в свой плачь всю душу, которую только что у меня вынули, пропустили через мясорубку и кинули к ногам. Плакала со всхлипами и со вкусом крови на губе и с этим комом в горле, который никуда не делся с тех пор как я увидела его спину у яблони.

Плакала и думала: это обида. Вот чем отличается обида от боли. Боль это когда внутри тихо и пусто, а обида это когда жжет. Когда ты сделала все правильно и тебя все равно ударили, вот за это обидно. По-настоящему обидно, до слез, которых я не позволяла себе двенадцать лет.

Он сказал — жалость. В каждом взгляде, в каждом слове. Но это не жалость, я никогда не жалела его. Жалеют чужих, а он не чужой. Он никогда не был чужим, вот в чем все дело, вот откуда эти слезы на обочине в среду в начале июня.

Совсем не жалость, но объяснить это ему я не смогла, не нашла слов. Подобрала только одно слово — трус. И не знала, правда ли это? Или это была моя обида, которая нашла первое острое слово и бросила его в него, потому что больше нечем было.

За окном машины шумели деревья, где-то далеко лаяла собака. Я сидела на обочине и плакала. Впервые за двенадцать лет по-настоящему.

По нему.

Юля ушла через калитку, даже петли не скрипнули, Потом за забором завелась машина и уехала. А я еще минуты три стоял посреди двора в спортивных штанах, без трости, и смотрел на калитку.

Трус.

Она сказала это тихо, глядя в глаза, и именно поэтому слово попало туда, куда попало. Крик можно отбить. Тихое словно нет. Тихое идет прямо, без предупреждения, и остается.

Я не любила тебя, Гайдаров. Я не могла любить труса.

А я как дурак стоял и смотрел на калитку. Трость осталась у скамейки, пошел к дому без нее, не специально, просто пошел, надо было что-то делать и куда-то идти. И только на третьем шаге понял, что иду без опоры. Надо было вернуться, но я не вернулся.

Ступенька крыльца была одна, но невысокая, я ее знал, каждый день ходил по несколько раз. Нога подвернулась на ровном месте.

Острая боль пришла мгновенно, от колена вверх по бедру и одновременно вниз по голени, и в позвоночник отдало так, что потемнело в глазах на секунду. Схватился за дверной косяк обеими руками, едва устоял, на одной ноге и на злости, которой еще хватало.