Книга Офицер Моего Сердца, страница 15 – Ольга Дашкова

Я не солгал. Но правда бывает разной. Бывает правда — и бывает правда, с которой потом живешь.

С этой я жил двенадцать лет. Бросался в самые сложные операции и не потому что не боялся, а потому что страх это рабочий инструмент, его надо занять делом, иначе он найдет себе другое применение.

Добровольно шел туда, куда другие не просились. Влад однажды сказал в спину, думая, что я не слышу: «он как будто ищет что-то». Не угадал. Я не искал. Я прятал.

Помогало пока нога слушалась и пока было куда идти. Пока не оказалось, что прятать больше негде, кроме чужой дачи с ее книгами на полке и ее родителями, которые каждый день говорят «Юля».

За столом на веранде, сидел и не смотрел на нее. Это требовало усилий, не ожидал, насколько много. Думал, что выработал навык. Двенадцать лет — должен был. Но навык работал, когда она была где-то там, в другом городе, в Владовых «она звонила».

Не работал, когда она сидела через стол и молчала тем молчанием, которое я понимал. Не пустым, живым, как будто думает что-то важное и не считает нужным говорить вслух. Я смотрел в сад.

На старую яблоню, в забор, в облака с запада, значит, к вечеру будет дождь, я умею читать небо, это профессиональное. Только не на нее.

Владимир Александрович говорил о соседе, о заборе, о каком-то споре, который тянется третий год. Я отвечал коротко, часть мозга, которая отвечает за светский разговор, работала отдельно. Остальное держало периметр. Держать периметр я тоже умею.

Не смотри.

Не видел, как она берет черешню. Я знал это каким-то другим способом: без глаз, периферией, кожей. Так знают, где в темноте стена, не видишь, а знаешь.

Я думал, о том, что пусть будет еще одно ранение. Лучше нога, лучше обе, лучше снова госпиталь и физиотерапия и все с начала. Это понятно, это больно понятным образом, и с понятной болью я умею.

А с этим — нет.

Вот чего я не ожидал, когда соглашался на дачу. Что окажется, что двенадцать лет ничего не сделали с тем, что я считал закрытым. Задавленным, похороненным под операциями и контрактами и правильными решениями.

Не закрытым. Просто ждало, когда она окажется на кухне с миской черешни. Одной секунды хватило. Одной всегда хватало.

Ее взгляд, вот чего я не умел выносить.

Боль — умею. Холод — умею. Темноту, усталость, ожидание, которое тянется сутками, все это умею. Я профессионально умею все, что большинство людей не умеет совсем.

Но ее взгляд, когда она поняла, что все знали и молчали, я слышал их разговор с матерью через тонкую дачную стену, этот взгляд я не умею перебороть. Тихий, без истерики, без слез. Просто — понимание. И что-то в нем такое, от чего мне было труднее дышать, чем от любого ранения.

Потому что в том взгляде не было злости. Была секундная, немедленно убранная растерянность, но я видел. И под ней было что-то еще, чему я не давал имени, потому что если дать имя, то придется с этим что-то делать.

Она держалась, вышла на веранду ровная, собранная, поставила черешню на стол. Взрослая. Другая.

Та же.

Я смотрел в яблоню и повторял команду. И знал с той же точностью, с которой читал небо перед дождем, что эту команду я уже нарушил. Там, в дверях кухни. Хватило всего одной секунды, как перед взрывом, когда ты понимаешь, что сейчас накроет и тебе конец.