Книга Офицер Моего Сердца, страница 13 – Ольга Дашкова

Взял трость, сел, папа сказал что-то о погоде, я смотрела на черешню.

Думала о том, что он живет здесь неделю. Ходит по этим комнатам, пьет мамин кофе, смотрит на этот сад. Неделю — и все молчали, и я ничего не знала, и приехала с черешней и думала о работе.

Думала, что жила правильно, строила жизнь, стала другой, сказала «да» хорошему человеку и имела это в виду. Думала о том, что я — другая.

И вот он сидит через стол, смотрит куда угодно, кроме меня. И что-то внутри делает то самое — сдвигается. Без спроса, против воли. С такой спокойной уверенностью, как будто никуда не уходило, а просто ждало.

Я видела его весь день: за обедом, мельком в коридоре, один раз на веранде вечером. И каждый раз одно и то же: он не смотрел на меня. Ни разу. И это была не случайность, не рассеянность, это было решение. Намеренное, последовательное, выполнялось с точностью человека, привыкшего следовать приказу.

Его приказ был: не смотреть на Юлию Волошину.

И вот это было хуже всего. Хуже самого его присутствия. Хуже трости и неровных шагов. Хуже того, что все знали и молчали. Хуже черешни на полу кухни.

Равнодушие я бы пережила. Четыре года практики в подростковом возрасте — хорошая школа. Я умею жить рядом с равнодушием.

Но человек, которому все равно, не строит правило. Не держит взгляд намеренно в стороне. Не напрягает плечи на полсантиметра, когда ты проходишь мимо.

Не все равно. Совсем не все равно, и от этого было труднее, чем от всего остального вместе.

Вечером я лежала в своей старой комнате и смотрела в потолок. Тот же потолок, что и в детстве, та же яблоня в окне, папа сажал, когда мне было десять. Кольцо на пальце ловило свет уличного фонаря.

За стеной были шаги. Медленные, неровные, с паузой на каждом втором. Я думала: ты взрослая. Ты другая. Завтра Глеб, завтра город, завтра твоя жизнь, которая правильная и настоящая и твоя.

Шаги стихли.

Я закрыла глаза.

Взрослая.

Другая.

Утро будет другим.

Утро было таким же.

Артем

Я ждал ее неделю.

Не признавался себе в этом, но ждал. Это честная правда, которую я формулировал только ночью, когда темнота делает честность обязательной. Днем пил кофе, делал упражнения для ноги, разговаривал с Владимиром Александровичем о политике, слушал Людмилу Сергеевну про соседей, которых я не знаю. Жил в чужом доме. Держался.

Ночью лежал и знал: она приедет. Рано или поздно. Я говорил себе: деталь пейзажа. Повторял. Помогало плохо.

Пришел за полотенцем. Глупо намочил свое, не подумал, что второго нет. Мелкий бытовой провал, который в другое время не стоил бы секунды внимания. Но я жил в чужом пространстве и зависел от чужих запасов, и это само по себе было ежедневным упражнением в смирении, которое давалось мне хуже физиотерапии.

Вышел в коридор, услышал на кухне голоса, Людмила Сергеевна и кто-то еще, тихий, женский. Не понял сразу, постучал в косяк, сказал про полотенце. И только тогда повернулся.

Она стояла у раковины с миской черешни в руках. Смотрела на меня. Миска упала.

Я видел, как это произошло, как руки просто перестали держать, как белая миска ударилась о раковину и черешня рассыпалась по полу. Красные ягоды на белом кафеле. Несколько укатились под холодильник.

Она смотрела на это. Я смотрел на нее. Одну секунду — я позволил себе одну секунду, и это была ошибка, я знал это еще в момент, когда смотрел, но остановить уже не мог.