Книга Добрая мачеха, страница 45 – Даниэль Брэйн

Актерствовала старуха самозабвенно. Единственное, что украшало старую скатерть – покоцанный хрустальный графин, остатки былой роскоши – она схватила за горлышко и поволокла к остолбеневшему Морошкину. Деваться его благородию было некуда, за спиной торчала я, пришлось ему обнюхать и старуху, и графин, который ему усиленно совали прямо в лицо. Я опасалась, что Морошкин с его субтильностью не выдержит и шлепнется без чувств прямо в мои хилые объятья, но обошлось. Мелитина отбежала, вернула графин на место, заботливо плюнув на него и протерев рукавом.

Морошкин кинул на меня отчаянный взгляд, прося пощады, но я была кремень.

— Ну, батюшка, поглядел и будет, – набычилась на него старуха. – Зачем пришел, делай, а нас оставь горевать. Наша судьбина ноне сиротская.

— Марьяна Трофимовна, – проговорил Морошкин, шагнув в сторону и одновременно повернувшись ко мне, и на челе его чиновничьем была написана неотвратимость того, что он сюда принес – закона. – Кто тело Антипа Морозова нашел?

— Вот она, – честно призналась я, ибо мне ничем это не угрожало, – Мелитина Вахрамеевна и нашла.

— А Марьяшка спать здорова больно! – каркнула старуха, возвращаясь к любимому своему занятию. По ножке стола она шарахнула с такой силой, что графин подпрыгнул и крышечка зазвенела. – Как медведя, зимой в спячку! Дом не прибран, скотина с голоду орет, девки не евшие, а она дрыхнет!

— Давно, я извиняюсь, сударыня, Антип Силыч мертв был?

— Ой, холо-о-одной!..

Морошкин громко икнул и застенчиво прикрыл ладонью зубастый рот.

— Прислуги у вас, как я понимаю, нет?

Какие у нищих слуги?

— Какая прислуга, ваше благородие, – усмехнулась я с облегчением. Опасность миновала, и пусть я не знаю, почему прибрали столовую – инициатор уборки и придушил Антипа. Чьи руки похозяйничали, несущественно, скорее всего это была почуявшая вкус к жизни Акулина, но повелела ей старуха или она сама? – Самим зиму пережить. Как Мелитина Вахрамеевна сказала, мы в масле не катаемся.

Морошкин, морщась, тер куриными лапками подбородок и добросовестно зыркал по сторонам. Наверху снова плакала Серафима, Акулина, наверное, пошла кормить скотину, и поросенок требовательно всхрюкивал. Все эти звуки не беспокоили ни меня, ни старуху, ни судебного следователя. Нищая, никудышная жизнь. К ней кто притерпелся, кто присмотрелся.

— Поедемте в участок, сударыня, – сдавленно произнес Морошкин, непонятно к кому из нас обращаясь. – По благосклонности Сущей Матери, перезимуете, да и… Серафима? По возрасту помощница, а то и дом сама сможет вести.

— Тю-у! – издевательски засвистела старуха, Морошкин не понял иронии, я покачала головой, пытаясь понять, что делать. Он намерен забрать мою престарелую свекровь – что он заметил? Следы на ее руках?

— Марьяна Трофимовна, собирайтесь.

Негромкие слова грохнули как лезвие гильотины. Следствие скорое, есть криминальный труп, и кто-то должен ответить за содеянное. Кто-то – это же я, и не действует презумпция невиновности. Все очевидное, с готовым мотивом, с понятной выгодой. Вдова – убийца.

Я догадывалась, что так и будет, но вместо страха в груди начинала закипать злость. Не на себя, что я не сбежала, не на Морошкина, что он как может исполняет свой долг, и даже не на Антипа. Злость на того, кто либо сейчас смотрел на меня с полнейшим равнодушием, либо с завидным хладнокровием ждал, пока все закончится, и преспокойно кормил свинью, либо безутешно рыдал в комкастую подушку, что-то оплакивая. И «что-то» – вряд ли мою судьбу.