Книга Добрая мачеха, страница 43 – Даниэль Брэйн

Глава десятая

Для меня этот день добром не кончится.

Нужно было бежать не разбирая дороги, нестись куда глаза глядят, особенно когда появились деньги. Не падать на кровать в изнеможении после похорон, а стиснуть зубы, как я это делала всегда, когда мне было необходимо. Взять половину отданных Родионом денег – я ведь должна быть честной перед людьми, которых совсем не знаю? – и бежать. И я была бы уже далеко. А я вцепилась в сакральное чувство долга перед людьми, которым плевать на само мое существование, но если быть откровенной до конца: так утешительно прикрыться чем-то жертвенным, чтобы смириться с самой обычной трусостью.

Я трусила рвануть из этого дома когти, сырая выстуженная развалина была моим островком безопасности. Теперь когти вырвут мне. Не пощадят, не прислушаются к мольбам. Меня забьют плетьми до полусмерти, будут морить голодом в тюрьме незнамо сколько лет и отправят на каторгу, а может, на эшафот. Прибить всех свидетелей клюкой? Прикидываться, что я ничего не знаю? Зареветь, как сделала бы почти любая на моем месте, и предложить Морошкину денег? Исполнимый и очень заманчивый вариант, но я продам себя в вечное рабство шантажисту. Морошкин не остановится, виновна я или нет, значения не имеет, он вытрясет из меня все, что есть, что я только смогу достать, а после все равно сделает то, зачем явился.

Притвориться, что я предлагаю ему откупиться, пойти якобы за деньгами и скрыться на той самой лошади, чей продавец вместо того, чтобы убраться из моего дома к чертовой матери, застыл на пороге, раскрыл от удивления рот и ждет, что будет дальше?

— Сударыня! – воззвал к моей совести Морошкин, опять оскалившись. Было похоже, что он не рад возне с какой-то шалой бабой, и с удовольствием бы и дальше протирал штаны в суде, гоняя канцелярских крыс. – Ручки-с, прошу!

Не идти же мне было, в самом деле, на убийство.

— Вы намерены меня арестовать, ваше благородие? – чопорно спросила я и замерла на последних словах, не зная, верно ли обратилась, не занизила ли трудами непосильными заслуженный чин. Обидится на «благородие» и впрямь наденет на меня кандалы, которых я, впрочем, пока не видела.

— Руч-ки! – повторил Морошкин, теряя терпение, и переступил с ноги на ногу, как застоявшийся конь. Сутулый мужик решил судьбу не испытывать и шмыгнул за дверь, не то чтобы я почувствовала себя спокойнее, но без лишних глаз и ушей мне разговаривать было проще.

Он схватит меня за белы рученьки и уволочет в каземат? Возможно, но церемониться с подозреваемой нет никакого смысла, можно цапнуть меня за шкирку и за плечо и выволочь в студеную осень. Я не спеша, словно бы ничего не боялась, вытянула руки перед собой.

Словно бы!.. Вся жизнь промелькнула перед глазами, а я же не думала, что теряю, когда умирала под объятыми огнем обломками. Все страшно повторно, известное, но нежеланное. И неизбежное, как ни крути.

Морошкин вертел мои руки, внимательно рассматривал ладони и каждый палец, корчил рожи и скалил то левый клык, то правый, и как бы мне ни было не по себе, я начала подозревать – примеривается куснуть меня половчее.

Я разглядывала свои руки вместе с ним. В цыпках, глубоких ссадинах, плохо заживших ранах. Какие-то я получила, пытаясь спастись от Антипа, какие-то оставили нож, топор, щепы и раскаленная кухонная посуда.