Книга Добрая мачеха, страница 46 – Даниэль Брэйн

— Вы, ваше благородие… – процедила я, Морошкин уверенно, но с досадой перебил:

— Руки у вас, сударыня, сильные, затянуть удавочку-то вы могли бы-с…

Тебе, козел, вообще усилий прилагать не нужно, чтобы эту удавку на моей шее затянуть. Я скажу, но не здесь и не сейчас, а в участке, отыщется же кто-нибудь посмекалистей этого упыря. У меня есть алиби, есть свидетель, ненадежный, соврет – недорого возьмет, но он есть. Строптивая Акулина, что я могу ей пообещать – брак с Аникишиным? Да запросто, я ей свадьбу с самим цесаревичем обстряпать поклянусь, лишь бы она подтвердила мои слова. Увы, если она убийца, пиши пропало.

— Ты, батюшка мой, бесноватый?

Вздрогнули мы вдвоем, и я, и Морошкин. Старуха выпрямилась, расправила плечи, стала выше ростом, а клюка казалась ведьминским посохом, от одного удара которого земля треснет напополам.

— Ты, батюшка, давеча угорел?

Я слышала от нее карканье, скрип, вой, скрежет, какие угодно звуки, мало похожие на речь, но не могло даже присниться, что эта высушенная мышь своими легкими способна издать воистину трубный глас.

— Ты глянь на нее, сморчлю! – В мгновение ока Мелитина подлетела ко мне и дернула за руку, и, подчиняясь совершенно не старушечьей мощи, я шлепнулась на колени, от резкой боли в плече чуть не потеряв сознание.

Старуха напала вероломно, от нее я ожидала удара палкой, пощечины, быть может, она однажды решила бы оттаскать меня за волосы, но старая ведьма одним приемом сломила меня быстрее, чем я Антипа. Я попыталась встать и тут же получила увесистую затрещину.

— Мозгля! Ее плетью перешибешь! Ты глянь, глянь! – Она дернула ткань моего платья, явно желая Морошкину что-то продемонстрировать. – На ей, дохле, места живого нет, Антипка ей хорошо не все зубы выбил!

От зычного крика ходуном ходили стены и штукатурка сыпалась с потолка. Рука горела, слезы размазали реальность на пиксели, но языком я осторожно провела по зубам – одного, дальнего слева, нет, остальные на месте, но в эту эпоху удача зубы не потерять, мог коновал какой лет десять назад выдрать. Но, мог, бесспорно, и Антип.

— Ты слушай, батюшка, слушай! – продолжала старуха, опять тряся меня за вывернутое плечо, и я с трудом оставалась в сознании. – Раз скинула, два скинула! Неладуха, я уж ее, как водится, ледяной водой от нечисти обмывала – так скинула, подлая, в третий раз! Свое, бабье дело, не может, приучена выть да спать! Пошто Антип такую ущербу взял? А вот взял, живем, мучаемся!

Она гадливо отпихнула меня, и я распласталась на полу, глотая от боли слезы.

— Мозгля! Тьфу! – Палка вонзилась в пол прямо перед лицом, но голос старухи звучал уже утомленно. – Иди, батюшка, с миром отсель, не позорься. Имя свое честное побереги, перед людьми не срамись. Курям и тем я бошки рубила. Нашел убивицу…

От наступившей тишины у меня заложило уши. Случилось чудо, хрупкое, оно еще держалось в холодном, спертом воздухе дома и в любую секунду могло рассыпаться на осколки. Вот сейчас ходики тик-так, тик-так, разобьют эти чары…

Я лежала на полу до тех пор, пока шаги Морошкина не затихли и не закрылась входная дверь. Я громко всхлипнула, кусая губы, схватилась за поврежденное плечо. Орать на старуху, гонять ее по всему дому за то, что она мне сделала?

— Матушка… Мелитина Вахрамеевна… – простонала я, силясь, чтобы не зареветь. Шевелить рукой было больно, но не как если бы старуха вывернула мне ее. Знала, кочерыжка, как бить, практиковалась, наверное, на прислуге.