Книга Добрая мачеха, страница 47 – Даниэль Брэйн

— Марьяшка, Марьяшка, – хитро пропела старуха, опять ставя палку перед моим лицом. Угроза не миновала, и если что, будет битва. – Горемычница! Подымайся, чего разлеглась? С утра никто не евши!

Не с первой попытки, но я села. Боль утихала, я подобрала ноги под себя, разглядывала старуху, усевшуюся на стул и на меня довольно смотревшую. Так вот оно что, конечно, деньги – деньги всегда всему виной, не в недостатке рабочих рук дело, а в том, что деньги я спрятала в очень надежном месте.

Позволить увезти меня значило сдохнуть от голода под забором какого-нибудь богача, не пожелавшего кинуть милостыню. Заботилась старая Мелитина о себе, внучках или же и меня пожалела, я не знала. Пока Морошкин ушел, убежденный, что вдова имела мотивы, но не возможности.

Не годная ни на что эта вдова, хвала Сущей Матери и старой злыдне Мелитине.

Плечо понемногу остывало. Я поднялась, отряхнулась, утерла слезы, пошла к двери, ожидая, что палка меня догонит.

В проеме я остановилась и обернулась. Старуха сидела ко мне спиной в точности так, как Антип на этом же стуле сидел к своему убийце.

— Спасибо, матушка, – от сердца сказала я, но так и не дождалась ответа.

Глава одиннадцатая

Зима пришла поздней ночью. Я ненароком выглянула в окно – все накрыло непроглядной серой пеленой, тяжелый, крупный снег падал и падал, сыпался из темных туч все пуще, и вот уже наш убогий дворик принарядился, замаскировал свою нищету, как невеста прячет порок под белым платьем.

Я сидела в кабинете Антипа и разбирала бумаги. Удивительно, но при всей неряшливости, а еще, как выяснилось, и полуграмотности дела он вел аккуратно, и все письма и документы были разложены по стопкам и тщательно перевязаны нитками – я подозревала, что все теми же, ритуальными. Поставки оплаченные – было когда-то и такое. Поставки неоплаченные – меня ждал сюрприз: по словам Фоки я решила, что Антип торговал съестным, но это были в основном ткани и кожи. Кожу, скорее всего, мыши и подожрали, надо же было им что-то есть.

Напрягая зрение при свете чахленькой свечки, я изучала бумаги, и понемногу раскрывались тайны семьи Морозовых. Антип бережно хранил все, даже старые письма, и я пусть увлеклась, но помнила о главном и не теряла надежды отыскать документ о передаче мной дома. Где-то в этой куче он непременно должен быть – хотя бы в архивном деле мой покойный муж был хорош.

Отменили крепостное право, и вдову Мелитину с молодым еще сыном Антипом помещик поставил перед выбором: они остаются в деревне, получают надел, отрабатывают барщину и платят оброк – то есть практически их жизнь никак не меняется, разве что условно они свободны, или пользуются этой самой свободой и идут куда хотят прямо сейчас. Письмо, написанное, как я поняла, не Антипом, а кем-то по его просьбе, начиналось «Душа моя Матрешенька». Матреной звали первую его жену – в этой же пачке нашелся листочек под названием «Брачная метрика». Как письмо оказалось в семейном архиве, стало понятно.

Уцелело оно не полностью, и мотив помещика отпустить Мелитину и Антипа остался неясен. По второму письму, написанному тоже не Антипом, но каким-то другим уже писцом месяца три спустя, я сделала вывод, что Морозовы отписали довольно неплохое по тем меркам хозяйство – а по деньгам судя, нищее, всего двадцать восемь таллиров – кому-то из братьев Мелитины.