Книга Добрая мачеха, страница 42 – Даниэль Брэйн

Я слышала, поэтому нащупала стул и села, глядя теперь перед собой. Передо мной было пузо Фоки Кузьмича и золотая цепочка, тянущаяся до кармана, толщиной в мой мизинец, наверное, дорогая. Ходит Фока с часами, на которые три семьи могут три года безбедно жить, и сокрушается, что в два счета ему никак не выпотрошить вдову.

— Слышу, батюшка. Схожу, съезжу, – пообещала я. Отчаиваться рано, был бы Фока убежден, что дом ему причитается без всяких яких, не распинался бы и бородой не тряс. – Ты, батюшка, погоди, я съезжу, узнаю.

— Ну, узнай, – милостиво согласился Фока, вытащил часы и с тревогой на них посмотрел. Я сидела, катала в ладонях погребальные камешки и молилась, чтобы сейчас не влетела старуха и не наплела про те деньги, что привез Родион. Кто ее знает, старую ящерицу, что у нее в голове. – Как в лавке будешь, в рядах меня отыщешь.

Он откланялся так поспешно, что я даже не стала изображать радушную хозяйку, впрочем, прилично ли это было скорбящей вдове. Свой потерянный взор я обратила на двух других визитеров, и сутулый мужик резво прокосолапил вперед.

— Лошадь, матушка, – пробасил он, сверля меня недобрым взглядом. Я заслышала стук клюки – старуха выползла из кухни, облизываясь, и что она там ела, черт ее знает, оставила ли что нам – тоже бог весть. – Лошадь, кою Антип Силыч покойный у меня брали. Или деньги вертайте, матушка, или лошадь. Добрая лошадь, Антип Силыч с летней поры мне…

— Завтра зайди, – сухо отрезала я и услышала, как старуха недовольно захрюкала, не иначе считала, что успеет поймать меня возле заначки, да как бы не так. – Завтра к вечеру. Ты бы вчера еще заявился, крохобор, прямо к дрогам печальным! – рявкнула я. – Бесстыжий!

Ростом я была невеличка, но стоило встать, как мужик попятился, мелко кланяясь и бормоча что-то извинительное. Он так и шел, виляя задом, до самой двери, наткнулся на нее и заскребся, пытаясь выбраться наружу. Наступил черед востренького вампирчика, вот уж кому терпения было не занимать, он шагнул вперед, поклонился, оскалился.

— Титулярный советник Морошкин, – представился он, и мне заранее поплохело. Но, может, я тороплю события, может быть, он из Сиротского суда с доброй новостью? – Судебный следователь.

Сердце у меня остановилось. Где бумага, которая дает мне право свободно жить и дышать?

— Вы вдова Антипа Морозова?

— Она, она, – подоспела старуха, радостно сверкая глазами. Она с такой прытью подскочила к Морошкину, что я заподозрила – отыскала, поди, что-то припрятанное Марьяной от пьющего супруга. – Тебе, батюшка, у нас что за резон?

То же имя, та же фамилия, и какая разная жизнь, думала я, пока Морошкин мялся с ответом и разглядывал меня, как заморское чудище, с опаской и интересом. Я недооценила местное следствие, но я сделала все, что могла, запутала, закрутила, и труп уже им никто не выдаст… наверное, и бумага от доктора у меня есть.

— Я вдова, Марьяна Морозова, – кивнула я как могла спокойно и ровно, пересыпала обалдевшей старухе камешки и с достоинством полезла за пазуху. Бумага, порядком уже помятая, грелась на груди и ждала своего часа, но, как и монаха, Морошкина она не заинтересовала, и моей руки с разрешением на захоронение он будто и не видал.

— Убили мужа вашего, сударыня, – обнажив клычки, объявил Морошкин и одарил меня светлейшей и многообещающей улыбкой. – По заключению доктора удавили. Не знали? Ай-ай… Так я вот приехал дознаться. Ручки вытяните, сударыня, будьте добры.