Книга Три зубастых герани для мадам Розмен, страница 18 – Кристина Миляева

На другой день, когда солнце висело в зените белесым раскалённым диском, с нами случилась беда — ось телеги, надтреснутая, видимо, ещё давно, сломалась с сухим, обречённым хрустом. Кучер, осыпая мир чересчур цветистыми ругательствами, поплёлся в видневшуюся вдалеке деревушку за плотником, оставив меня одну на пыльной ленте просёлочной дороги. Тишина, наступившая после удаляющихся шагов, была оглушительной. Солнце пекло макушку, комары вились облаком, звонким, нервирующим хором. А из чащи леса, плотной, тёмно-зелёной стены, донёсся протяжный, леденящий душу вой. Не одинокий, а перекликающийся. Волк. Или волки.

Я сидела на своём дорожном сундуке, обхватив горшок так, что пальцы побелели. Это был уже не страх разоблачения, не социальный ужас. Это был древний, первобытный, животный страх — страх плоти, осознавшей себя возможной пищей. Страх темноты в чаще, острых зубов и горячего дыхания. Сердце колотилось, как пойманная птица.

И тут моя «полынная» тихоня проявила инициативу. Скромный кустик вытянулся в сторону леса, и его тонкий стебелёк издал резкий щелчок, похожий на звук бича. Потом ещё один. Не слепой атаки, а скорее предупреждения, вызова. Я, затаив дыхание, вгляделась в зеленоватый мрак под деревьями. Среди теней мелькнуло что-то серое, низкое, скользящее. Комок холодного ужаса подкатил к горлу. Но растение не отступило. Оно щёлкнуло в третий раз, и от него, от этого самого неказистого кустика, волной повеяло резким, горьким, пьянящим запахом полыни. Запах был невероятно концентрированным, искусственным почти, он перебивал все лесные ароматы — хвою, влажную землю, прелую листву. И случилось чудо: волчий вой оборвался на полуслове. В чаще послышалось недовольное шуршание, хруст сучка, и тишина за лесом стала просто тишиной, а не зловещей паузой.

Я смотрела на свой горшок с новым, почти благоговейным чувством. Не как на ботанический курьёз, припасённый для академических опытов, а как на странного, молчаливого, но верного союзника в этой чужой, полной скрытых угроз вселенной.

Дорога продолжилась. Пейзажи за окном менялись с калейдоскопической, утомительной быстротой. Суровые, поросшие елями и пихтами стельвальдские ущелья и туманные долины сменились холмистыми, тучными равнинами, засеянными пшеницей. А потом, после очередного пограничного столба с двуглавым имперским орлом, мы въехали в земли Трейндельской империи. Здесь воздух дрожал от иного ритма. Дороги стали шире, ровнее, мощёнными мелким, укатанным гравием. Поток оживился: мимо нас теперь не только тащились крестьянские телеги, но и лихачо пролетали статные кареты с гербами, и, что поражало больше всего, урчали и лязгали странные экипажи на колёсах с паровыми двигателями, из трубок которых вырывались клубы белого пара. Они пахли горячим маслом, углём и прогретым металлом — запах прогресса, грубый и неоспоримый.

Мы проезжали мимо исполинских фабрик, чьи кирпичные трубы, как чёрные пальцы, вонзались в небо, испуская смрадные шлейфы дыма, застилавшие солнце. Мимо аккуратных, вылинявших в один шаблон деревень с черепичными крышами. Мимо показных, безвкусно роскошных вилл новых богачей — не родовых аристократов, а выскочек-промышленников, сколотивших состояния на стали, паровых двигателях и железных дорогах.