Книга Три зубастых герани для мадам Розмен, страница 17 – Кристина Миляева

Пересекая границу Стельвальда, я, глупая, выдохнула, думая, что самое страшное — пограничные досмотры, подозрительные взгляды стражников — позади. Ан нет. Самое изнурительное, как выяснилось, — это перманентное пребывание в шкуре призрака. Алисия фон Хоффман, тихая, убитая горем вдова, должна была быть тенью. Её улыбка — это кривая, болезненная черточка в уголках губ. Её глаза — всегда опущенные, созерцающие узор на платке или пыль на ботинках. Её реакции — вздрагивание от громкого смеха, от стука колёс о мост, от окрика кучера. Её речь — односложная, прерывистая, лишённая интонаций. Моя же натура, не буйная в обычном смысле, но живая, жадная до впечатлений, жаждавшая споров, смеха и вопросов, рвалась наружу, как пар из перегретого котла. Порой я ловила себя на том, что, увлёкшись, жестикулирую, доказывая что-то вознице о породах лошадей, или мои глаза, забывшись, ярко горят, с любопытством выхватывая из пейзажа детали: как устроен колодец-журавль, как девчонка гонит гусей, какой причудливый узор сложили облака. Тогда я, спохватившись, будто ошпаренная, вжимала голову в плечи, натягивала на лицо маску — не скорби даже, а небытия — и принималась бесконечно кашлять в платок, пропитанный настойкой лаванды.

Мои спутники в масках не нуждались. Их отвратительное поведение было искренним и непосредственным.

В одной из придорожных таверн, больше похожей на тёмную, пропахшую кислым пивом и дымом берлогу, ко мне за столик, заваленный крошками и липкими кругами, подсел дородный купец. От него разило луком, дешёвым табаком и той грубой самоуверенностью, что граничит с животной глупостью. Его жирные пальцы, унизанные перстнями из фальшивого граната, барабанили по столу.

— Одинокая дамочка в таких дальних краях — это птичка, сама в клюв просится, — просипел он, и его глаз, маленький и заплывший, похабно подмигнул. — У меня повозка крытая, мягкая. Может, согрею вас в дороге? И не только в дороге.

Я собирала в кулак всё своё презрение, готовясь выдать заученную, ледяную фразу отказа, как вдруг из-под скатерти, прямо у моих ног, где стоял горшок, раздалось громкое, сухое щелканье, словно лопнула скорлупка крупного ореха. Купец нахмурился, отодвинув кружку.

— У вас что, таракан? Или сверчок проклятый?

— Память о муже, — вздохнула я, наклоняясь и нежно проводя рукой по шершавому краю горшка. — Его любимая герань… Иногда так скрежещет. Будто душа его тоскует и не находит покоя.

В этот момент мой «просто кусачий», видимо, счёл, что слов недостаточно. Длинный, гибкий, покрытый едва заметными колючками побег, точь-в-точь зелёная щупальца, выскользнул из-под холщовой ткани и с молниеносной точностью впился в мясистую ляжку купца, зажав сантиметр жира и сукна.

— Ай-яй-яй! Чёртова тварь! — взревел он, подскакивая так, что скамья заскрипела. — Крыса! Здесь, под столом, крыса сажённая!

Он, побагровев, начал шаркать сапогами, заглядывая под стол, но побег уже втянулся обратно, слившись с тенью. Я сделала глаза круглыми, наполнив их наивным ужасом и слезливой печалью.

— О, простите, возможно, это… привидение моего Йохана. Он при жизни был человеком крайне ревнивого нрава. И, кажется, смерть этого не изменила.

Купец побледнел так, что его щетина показалась синей. Он отодвинулся от моего столика, будто от чумного барака, крестя воздух толстыми пальцами, и более не приближался. А моя герань весь вечер издавала тихое, довольно пощелкивание, словно перебирала невидимые бусины.