Книга Три зубастых герани для мадам Розмен, страница 20 – Кристина Миляева

Карета остановилась у одного из таких домов, с выцветшей, но аккуратной вывеской: «Пансион „У Якоря“. Комнаты посуточно и помесячно. Тишина и чистота». Выглядело аскетично, но не запущенно.

Расплатившись с кучером до последней имперской марки (кошелёк, некогда туго набитый, теперь болезненно сморщился), я с трудом выволокла свои сундуки на узкий тротуар. Хозяйка, фрау Бекер, появилась как из-под земли. Женщина лет пятидесяти, сухая, прямая, с лицом, напоминающим старое, жёсткое пергаментное письмо, испещрённое морщинами-строчками. Её взгляд, острый и всевидящий, как у портового ястреба, мгновенно оценил меня, мои вещи, их качество и количество.

— Надолго? — голос был скрипучим, лишённым интонаций.

— Пока не подыщу постоянное жильё.

— Паспорт.

Я протянула ей сложенный лист с печатями. Она развернула его не читая, а как бы нюхая бумагу, скользнула взглядом по штампам. В уголке её глаза дрогнуло — печати были подлинные, благородные.

— Вдова. Место есть. Третий этаж, комната седьмая. Окно во двор. Тише. Завтрак в столовой с семи до девяти. Ужин — за отдельную плату, нужно заказывать с утра. Правила: не шуметь после десяти, не приводить гостей, не пользоваться свечами без стеклянного колпака. Домашних животных — не держим.

Её взгляд, холодный и подозрительный, упал на глиняный горшок в моих руках.

— Это не животное, — поспешно сказала я, прижимая горшок к груди. — Это… ботаническая коллекция моего покойного мужа. Абсолютно безопасные, декоративные растения. Цветы.

В этот момент «просто кусачий», будто оскорбившись словом «декоративный», издал тихий, но отчётливо угрожающий щелчок, похожий на сжатие капкана.

Фрау Бекер нахмурилась, и морщины на её лбу сложились в подобие штормовой карты.

— Чтобы не пахло. Не шумело. И не кусалось, — отчеканила она. — Иначе — вон. Без разговоров.

Я закивала, чувствуя себя вновь неловкой девицей, и, волоча самый тяжёлый сундук, поплелась за ней по узкой, до блеска вымытой лестнице, пахнущей щелочным мылом и старостью. Комната седьмая оказалась крошечной, почти кельей: узкая железная кровать с тощим тюфяком, комод с отбитой фанерой, жестяной умывальник с кувшином, простой деревянный стул и столик с кривой ножкой. Единственное окно, действительно, выходило в узкий, глубокий, как колодец, дворик, где на протянутых верёвках трепалось на ветру выстиранное бельё — простыни, рубахи, детские пелёнки. После высоких светлых залов родового замка — это была каменная норка. Но это была моя норка. Мой первый, добытый собственными силами и деньгами, угол в этом чужом, всепоглощающем чреве мира.

Я швырнула вещи на пол, плюхнулась на кровать, пружины жалобно заскрипели, и меня накрыло. Я зарыдала. Не изящно, не тихо, а громко, истерично, захлёбываясь слезами и соплями. Это были слёзы не горя, а тотального переизбытка. От усталости, въевшейся в кости. От страха, холодной змейкой обвивающего горло. От оглушающего одиночества посьмиллионного города. От грохота, пробивавшегося даже сюда, в колодец двора — низкого, неумолчного гула, похожего на дыхание спящего дракона. От осознания, что я отрезана от всего прошлого, и впереди — только туман неизвестности. Что я здесь одна. Совершенно одна, если не считать трёх зубастых, щёлкающих обрубков в обычном цветочном горшке.