Книга Три зубастых герани для мадам Розмен, страница 15 – Кристина Миляева

— Вам придётся вести себя прилично, — строго сказала я им, укладывая вещи. — Никаких щелчков на постоялых дворах. И укусов тоже.

Тот, что пахнет полынью, угрожающе щёлкнул в ответ. Тот, что мёдом, терпеливо молчал. А третий, «просто кусачий», попытался ухватить край кружевной манжеты. Я отдернула руку.

— Нет! Плохо! Мяса не получите!

Он съёжился и затих. Похоже, я нашла действенный метод воспитания.

Самым трудным было прощание. Не с людьми — с ними я мысленно уже попрощалась, бросив свою гневную тираду. А с домом. С комнатой, в которой я выросла. С видом из окна на старый дуб, по которому я лазила в детстве. С запахом воска и яблок из зимнего сада. Я ходила по спящему особняку тёмными ночами, как призрак, прикасаясь к стенам, к портьерам, к стопкам книг в библиотеке. Всё это было моим. И всё это я добровольно оставляла.

Мать закатила бы истерику. Отец попытался бы запретить. Но они боялись моего обещания исчезнуть. Они думали, что я остыну, образумлюсь. Они не знали, что я уже почти что другая женщина. Алисия фон Хоффман, вдова, с тремя зубастыми спутниками и билетом в один конец.

Наконец, всё было готово. Я назначила отъезд на раннее утро, под предлогом того, что еду в соседний город к тётке — эту легенду я пустила через Эльзу. Слуги, наученные горьким опытом, не задавали лишних вопросов.

Последняя ночь. Я не спала. Сидела в кресле, смотрела на свои сундуки и на горшок с геранью, стоящий рядом, на полу. Лунный свет падал на листья, и они казались серебряными.

— Ну что, — прошептала я. — Завтра. Вы готовы?

Тот, что с мёдом, качнул листочком. Тот, что с полынью, щёлкнул один раз, коротко и деловито. Третий храпел — нет, правда, издавал тихий посапывающий звук. Я улыбнулась. Моя странная, зубастая семья.

Утром, едва забрезжил рассвет, у подъезда заскрипели колёса наёмной кареты. Я надела простое серое платье, накинула капюшон, скрывающий лицо. Эльза помогла мне донести вещи. Она плакала молча, крупными слезами капая на мою руку.

— Письма, — прошептала она, сунув мне в руку свёрток. — Буду ждать. Береги себя, дитя моё грешное.

Я обняла её, чувствуя ком в горле. Она была единственной, с кем мне было тяжело прощаться.

— Я напишу, когда устроюсь. Никому ни слова.

Она кивнула, вытирая фартуком лицо. Я забралась в карету, кучер, немолодой угрюмый мужлан, уложил сундуки. Я взяла горшок с геранью на колени. Казалось, они замерли в ожидании.

— Вперёд, — сказала я кучеру, и голос мой не дрогнул.

Карета тронулась. Я не оглядывалась. Я смотрела вперёд, на убегающую от колёс дорогу. Мы проехали мимо спящего парка, мимо церкви, где должна была состояться моя свадьба, мимо всего, что было моей жизнью. Сердце сжалось от боли, но вслед за болью пришло странное, щемящее чувство свободы. Я сделала это. Я сбежала.

Первые дни пути были самыми трудными. Каждый стук колёс, каждый встречный всадник заставлял меня вздрагивать. Я ждала погони, ждала, что меня вернут силой, ждала насмешек и упрёков. Но ничего не происходило. Мир был безразличен к драме одной опозоренной графини.

Мы останавливались в постоялых дворах. Я, «фрау фон Хоффман», держалась особняком, говорила мало, платила исправно. Герань вела себя относительно прилично. Я кормила их по ночам, пронося в номер куски мяса, украденные с ужина. Они чавкали в темноте, и я шикала на них, боясь, что кто-то услышит.