Книга Изменитель, страница 32 – Олег Шишкин

— Смотрите!

Соколов подошел к окну и выглянул: он увидел, как у гостиничного подъезда Богомолов прощается с военными советниками, окружившими его. Он что-то говорил Мерседес, обнял ее, но она разрыдалась. Он бросился ее утешать, потом вынул из кармана какой-то конверт, наверное с деньгами, и насильно впихнул в карман ее кожанки. Затем нервно сел в автомобиль и уехал.

Его коллеги из военного аппарата мрачно смотрели вслед удалявшейся машине. Потом они обернулись и все разом взглянули на окно Соколова…

4

Слова Богомолова заставили Соколова задуматься о своей семье, жившей в Перпиньяне. И хотя в тамошнем уютном отеле было комфортно, хотя в окна их номера был виден романтический сад с римской развалиной, идиллия была невозможна: дочь мучилась суставным ревматизмом и ее приступы сводили супругов с ума, особенно когда температура повышалась до сорока и бешено колотилось сердце. Ее тело сводили судороги, и наступали мгновения беспомощности. Дальше его компетенция не простиралась, а уступала высшим силам.

Девочка оказалась перед лицом медленно надвигавшейся смерти, которая то и дело пыталась досрочно прорваться к своей жертве. Французский врач, которого они вызывали, не делал долгосрочных прогнозов, ссылаясь на то, что в таких случаях все зависит от человека, а болезнь может развиваться очень долго, но неизбежно превратит ребенка в развалину.

— Вы же видите, у девочки непроизвольное подергивание мышц лица, ног и рук, похожее на нервный тик. И все это постепенно приведет к кардиту и полиартриту, а там – к полной неподвижности и пороку сердца, – пророчил ревматолог.

— А что же потом? Когда пройдет недуг? – наседал на него Соколов.

— Вряд ли этот недуг пройдет, так что радуйтесь каждому дню, – откровенно резюмировал врач.

Вот чем жил их тихий мирок, временный приют в захолустной Южной Франции, в двух шагах от сонной Ривьеры.

Когда приезжал Соколов, они все вместе выбирались на пляж и долго шлепали босыми ногами по песку, купались, играли в лаун-теннис – проводили дни скорее как заезжие американцы, так как на людях всегда говорили по-английски.

От Испании Перпиньян отделяли всего двести километров живописного шоссе, летевшего вдоль побережья. Это была дорога в счастье. Хотя размышления о смысле пережитого даже в пути не покидали бойца невидимого фронта.

Даже когда он играл с дочерью в теннис, каждый раз, посылая мяч, Соколов вспоминал погибшую любовницу.

5

В тот вечер, возвратившись из Франции в свой валенсийский отель, он заперся в кабинете. На столе вздымались стопки бумаг и депеш. Соколова охватила тоска от череды предстоящих дел и всего того, что его, возможно, ждет.

Едва вынув из кипы документов увесистый сургучный пакет с паспортами и другими личными документами погибших интербригадовцев, он тут же отбросил его от себя, отодвинул «ундервуд» и бакелитовый телефонный аппарат, символ вечной тревоги.

Скрестив по-наполеоновски руки, Соколов впился глазами в висевший на стене портрет Сталина.

Вождь вознесся над картой СССР и строго смотрел на хозяина кабинета. Брови кормчего были чуть сведены, в лице проступала жесткость, твердость. Казалось, сам его взгляд говорил: «Я вам ничего не прощу».

Соколову нравилось это фото. Он помнил тот момент, когда на Съезде победителей в Свердловском зале Кремля фотограф из «Огонька» запечатлел вождя и потом подарил Соколову снимок.