Книга Остров Спящей Женщины, страница 118 – Артуро Перес-Реверте

— Я понимаю, о чем вы.

Костерок на берегу превратился в груду раскаленных углей. Рулевой оборвал песню, и темные силуэты моряков потянулись к пакгаузу. В ответ на чью-то шутку послышался смех. По всему судя, команда была в хорошем настроении.

— Я уже говорил, что впервые вышел в море совсем еще мальчишкой, – неожиданно проговорил Элеонас. – И отец мой, и дед были рыбаками и контрабандистами, как и все мужчины в наших краях. Дед погиб в кораблекрушении вместе с братьями и зятьями, отца убили турки. Я его плохо помню, однако кое-что из того, что слышал от него, не забуду никогда.

Элеонас поднялся. Он был не склонен к душевным излияниям, и потому Хордан с особым вниманием слушал его сейчас. Тот говорил медленно, словно обдумывая каждое слово перед тем, как произнести.

— Раз в год, говорил отец, сатана празднует свои именины… И в этот день в море лучше не выходить.

Он снова помолчал. Перед Хорданом темнел его массивный неподвижный силуэт, будто врезанный в истыканное булавками звезд небо.

— Вся штука в том, капетанье Михалис, чтобы угадать, когда придет этот день.

Пантелис Кательос прицелился и спустил один из двух курков: кролик, взметнув облако пыли, подскочил в воздухе, прежде чем растянуться на земле. Довольный барон перезарядил ружье, подошел к убитому зверьку и, взяв его за задние ноги, подвесил к поясу. Раньше он охотился с собакой, славным лабрадором по кличке Аякс, но тот одряхлел и ослеп, так что Кательос однажды вывел его на последнюю прогулку и, угостив напоследок добрым куском свежего мяса, застрелил и зарыл под единственным на острове ореховым деревом. Он очень любил этого пса, а потому нового решил не заводить. И с тех пор выходил на охоту один.

Стволы ружья еще не успели остыть. Это было его любимое охотничье ружье – изящная двустволка 12-го калибра со стальными 70-сантиметровыми стволами «Уитворт»: фирма «Пёрдэй» изготовила его по заказу в своей лондонской мастерской на Саут-Одли-стрит. Задумаю когда-нибудь покончить с собой или пристрелить кого-нибудь, восхищенно сказал барон, принимая оружие из рук приказчика, – использую только ваше изделие.

Он повесил ружье на правое плечо – конечно, носить такое оружие на ремне было дурным тоном, но удобней – и двинулся по дороге, пересекавшей остров с запада на восток. Барон надел на охоту поношенный твидовый «Харрис» с замшевыми заплатами на локтях, полотняные брюки и шляпу-панаму, знававшую лучшие времена. Небосклон был чист: лишь на юго-западе, за двенадцатимильной спокойной малахитовой гладью между островами Кея и Китнос, тянулась линия облаков.

Вскоре он заметил за сухими кустами еще одного кролика. Кательос снял с плеча ружье и прицелился, но что-то в поведении зверька заставило его задержать палец на спуске: кролик был неподвижен, появление охотника его не спугнуло. Он не попытался удрать незамеченным, но стоял на четырех ногах, вздернув, а не прижав уши, и смотрел на человека. Какой отважный зверек, подумал барон. Какое презрение к смертоносному свинцу. А может быть, просто дурачок, неспособный предугадать гибельный град, который сейчас обрушится на него? Или он болен и ему уже все безразлично? Впрочем, если наделять его разумом, можно вообразить, что ему опротивел весь мир и он мечтает, чтобы кто-нибудь оборвал нить его жизни: это кролик-стоик, кролик-самоубийца, ищущий цикуту Сократа или меч Катона. И сознающий, что в минуты, которые отделяют жизнь от смерти, убежать значит всего лишь умереть чуточку позже.